Под пульсирующим, электрическим небосводом волнуется бескрайний океан камней. Каждый валун покрыт слоем жирной слизи, но воздух все равно дрожит от грохота трущихся валунов. В просветах между ними скользят продолговатые многоногие тени, которые с помощью острых и длинных выростов охотятся на мелких существ, живущих среди непрестанно движущихся глыб. Но и тени также подстерегает опасность. Порой с пульсирующего неба опускаются вертикальные цилиндры металлического света, и их рубиновое мерцание растворяет тела существ, попавших под воздействие. Случается также, что вдруг появляются огромные угловатые хищники, с легкостью раскидывающие по сторонам даже самые мощные валуны. Их бронированная кожа покрыта глубокими зубчатыми кратерами, способными всасывать любую форму жизни, если та находится в пределах досягаемости. Большинство теней реагируют на угрозы одинаково. Они прячутся на глубине, между частицами гравия. Но одна не замечает опасности, и все время держится около большого камня, на котором запечатлен странный символ, напоминающий букву А с третьей ножкой посередине и три первые буквы почти полностью стертых слов.
В…
И…
В…
Тень не знает, откуда взялись эти буквы, и не знакома ни с одним алфавитом, потому она не смогла бы их прочесть, даже если бы слова сохранились полностью. Однако для тени это не имеет значения, потому ее влечет дивное тепло, которое она ощущает внутри при взгляде на буквы. Тепло, которое она так долго искала и от которого у нее от волнения подступил бы комок к горлу, если бы у существа было хоть что-то, напоминающее горло, и если бы она могла испытывать волнение.
Друсс начинал осваиваться в разительной необычности этого невероятного, постоянно преображающегося города. Ее нельзя было не замечать. Невозможно было отстраниться от бесчисленного множества странных и непонятных вещей, встречавшихся на пути к коралловым террасам. Но разум Друсса постепенно перестал цепляться за них, обходил и свободно следовал дальше, медленно учился прокладывать свой собственный путь – новое направление существования, которое едва открывал. Друсс пришел к выводу, что город намеренно навязывает именно такой вид восприятия. Одурманивает, атакует со всех сторон, безжалостно закидывает приезжих стимулами, чтобы те были вынуждены самостоятельно определить свое отношение к этому месту и его особенностям – сопротивляться или же подчиниться ему, сформировать себя заново и войти в более глубокие отношения с этой текучей реальностью либо затеряться среди многих возможностей и стать пассивным элементом необычного танца форм. Однако, когда Друсс и его спутники добрались до места и начали подниматься вверх по тому, что, по сути, оказалось одной террасой, спирально уходящей в небо, изумление, недоумение и восторг вернулись с удвоенной силой.
Они миновали цилиндрические шатры, сделанные из мягкого кристаллического полотна, пульсирующего скованным светом. Они обогнули угловатые клетки потрескивающего электричества, внутри которых мерцали темные воздушные фигуры. Они забрались на мощную машину, оплетенную толстыми проводами и вибрирующую скрытой силой. Они пробрались сквозь лес длинных паучьих конечностей, которые не были частью какого-либо видимого тела, и казалось, что каждая из них живет своей жизнью. Сразу после этого они наткнулись на племя огромных волосатых многоножек, лениво развалившихся по всей ширине террасы. Их басистое, медитативное урчание тревожно контрастировало с мощными лапами с длинными когтями, белыми глазищами, поблескивающими в разных частях составных тел, словно голые, отполированные кости, и острыми зубами, растущими непосредственно из кожи, подобно жесткой, поднятой дыбом шерсти.
– Они не опасны, – заверил Никлумб, когда они осторожно пробирались между их телами. – Они выслеживают только одну добычу и верят, что она где-то здесь.
Очевидно, не только они. Все приезжают сюда с аналогичной целью. Их привлекают древние сооружения, причудливые объекты, плотно висящие в воздухе в непрерывном ряду, тянущемся по краям спиральных террас.
Каждый из них своеобразен и не похож не другие.
Каждый из них – загадка.
Друсс слушал объяснения Никлумба, но большинство пропускал мимо ушей, потому что не мог избавиться от ощущения, что фигуры, стоящие здесь на причале, не поддаются описанию словами и намного больше могут рассказать своим внешним видом, специфической формой присутствия. Непосредственно из этих знаний вряд ли можно было извлечь прямую пользу, но груз их смысла осязаемо перекладывался на наблюдателя и волей-неволей забирал его с собой.
