Кыргызы, несмотря на военные успехи, превратили Орхон в захолустье. Пятьдесят лет спустя они были изгнаны оттуда армиями киданей, поскольку именно кидани, выходцы из Маньчжурии, в конце концов извлекли выгоду из анархии в степи.
Тан приветствовала падение уйгуров. В 843 г. она атаковала и уничтожила уйгурские племена, которые бежали в поисках убежища на границу с Китаем. По счастливому стечению обстоятельств в то же время исчезла и угроза вторжения в Китай со стороны тибетцев, поскольку последний царь Тибета был свергнут и в его стране начались беспорядки. Кыргызы не выказывали каких-либо намерений нападать на Китай. На некоторое время могло даже показаться, что пограничные проблемы Тан сошли на нет. Однако это было не так. Крушение централизованной власти в Монголии и Тибете привело к росту влияния и самостоятельности мелких племенных вождей. Хотя и не представляя большой угрозы для Китая, эти вожди создавали достаточно проблем, чтобы заставить Тан поддерживать старые оборонительные укрепления вдоль границы.
Основная проблема, стоявшая перед Тан, но не признававшаяся ею, заключалась в том, что своим продолжительным существованием империя была обязана военной поддержке кочевников. Несмотря на заносчивость и жадность, уйгуры были верными союзниками, сыгравшими большую роль в подавлении восстания Ань Лу-шаня. Не желая признавать свою зависимость от номадов, Тан не смогла понять, что их падение лишило ее важной военной опоры, которая могла быть использована в крайних случаях. Конец уйгуров стал предвестником заката самой Тан.
Внутренние проблемы Китая не были чем-то новым для Тан. Еще до восстания Ань Лу-шаня северная часть империи была поделена между множеством самостоятельных военных правителей, которые признавали легитимность, но не власть двора в Чанъани. Со временем двор стал все более зависеть от доходов, получаемых на юге, в бурно развивающейся области на реке Янцзы. По мере роста налогов возрастали и волнения в этом регионе, хотя ко времени падения уйгуров династия еще могла противостоять атакам мятежников. Несмотря на это, в течение последующих 20 лет ситуация вышла из под контроля Чанъани. В 859–860 гг. предводитель мятежников Цю Фу смог объединить многочисленные банды грабителей в единую армию и начал создавать аппарат управления на южном берегу Янцзы. После ожесточенной борьбы Тан сумела подавить восстание, но командующий императорской армией вынужден был использовать несколько сотен уйгурских и тибетских наемных конников, чтобы укрепить свои войска[208].
Восстание было первым из целой серии мятежей на юге, включая бунты в гарнизонах. Наиболее известным из последних было восстание под предводительством Пан Сюня. Он был одним из военачальников на южной границе, когда, получив приказ остаться на дополнительный срок службы, его солдаты восстали. Двинувшись на север, они ограбили большую территорию в районе Янцзы и в 868–869 гг. перерезали канал, снабжавший Чанъань. Правительственные войска смогли подавить восстание только с помощью тюрков шато. Тюркский предводитель Чжуе Чи-синь командовал трехтысячным войском — т. е. тем самым количеством воинов, которое присылали Тан уйгуры для атаки на Ань Лу-шаня. Как и в случае с уйгурами, этот небольшой конный отряд сыграл решающую роль в ряде сражений. Предводителю тюрков было обещано почетное право использовать императорскую фамилию, и он стал известен как Ли Го-чан.
В обеих кампаниях танские военачальники опирались на иноземные войска. Правда, в отличие от уйгуров, тюрки проживали вблизи границы и использовали свою силу для того, чтобы получить территориальные уступки на севере. Тем не менее тюрки шато оказались более преданны Тан, чем большинство китайских военных наместников. Как и большинство степных кочевников, они не имели желания управлять всем Китаем. Они поддерживали Тан до самого конца. Эти варвары оказались самыми преданными сторонниками династии.