«Даже когда один из вас покинул страну, все ваши усилия, как извне, так и изнутри, работали синхронно в одном направлении. Один из вас, спекулируя именем великого писателя, нажил себе состояние за рубежом, тогда как другой, занимаясь историческими изысканиями по принципу “применительно к подлости”, стяжал свой политический капитал среди интеллигентов средней руки, причем известного пошиба… в наше смутное время для такого рода людей открылись самые вольготные возможности, но, видимо, ваш весьма сомнительный успех вскружил вам голову, и вы перешли всякую грань дозволенного… вы не постыдились поднять руку на нравственную гордость России – академика Сахарова… Опомнитесь, господа, не слишком ли! …на кого вы работаете!.. Обращение Сахарова в конгресс США уже помогло множеству людей обрести родину и воссоединиться со своими близкими… Побойтесь Бога, уважаемые…» (Посев. 1973. № 12).
Максимов был не очень известным писателем, публиковавшим свои произведения в консервативном журнале «Октябрь». Но два его последних романа – «Карантин», действие которого происходит во время сравнительно недавней вспышки холеры в Одессе, и «Семь дней творения» – отказались публиковать и в «Октябре». В начале августа 1973 года Максимов неожиданно распространил среди западных корреспондентов в Москве «Открытое письмо Г. Бёллю» с неоправданно грубой и резкой критикой канцлера ФРГ Вилли Брандта. Изложение этого письма появилось в The New York Times 10 августа, а полный текст – в журнале «Посев» № 10. О Вилли Брандте, получившем в 1971 году Нобелевскую премию мира, Максимов писал: «…сегодня убогим апологетам нового Мюнхена, возомнившим себя великими политиками, вручают уже Нобелевские премии мира», и обещал, что «место на скамье подсудимых Второго Нюрнберга… им обеспечено».
Я сначала намеревался ответить на эти «открытые письма» тоже в резкой форме, но, подумав, решил не торопиться. Стиль этих писем показывал, что Максимов хотел обратить внимание прежде всего на самого себя, стать молниеносно наиболее непримиримым противником социализма и коммунизма, которым он раньше не был. Это наводило на мысль о том, что он намерен уехать из СССР ради какой-то, пока неясной цели. Как выяснилось из письма Роя, Максимов уже подал заявление о разрешении на поездку во Францию по приглашению ПЕН-клуба и теперь намеренно делал себя «неудобным» для властей. Критиковать Медведевых Максимов мог как угодно, но объявлять военным преступником лидера дружественного СССР западного государства не имел ни морального, ни законного права. Это делалось по заказу для какого-то сценария на будущее. Я посоветовался с Роем, и он прислал мне через Льва Копелева, у которого был канал для конфиденциальной переписки через немецких дипломатов (Копелев и Генрих Бёлль были друзьями), подробную справку о Максимове:
«С 1963 г. член редколлегии “Октября”… лечился в больнице им. Ганнушкина от запоев… Долгое время дружил с помощником Мазурова (члена Политбюро) Марком Михайловым и участвовал в правительственных “развлечениях”, рыбалках, охотах и т. д. Когда Максимов приходил к Ильину (это был отставной генерал КГБ, руководивший Первым Отделом Союза Писателей), то удалялись все сотрудники и беседа с глазу на глаз продолжалась иногда 5 часов. Ильин объявлял заранее, что никого принимать не будет. …С 1970 года Максимов получал пенсию Литфонда по справке психбольницы…»
Сам Лев Копелев написал (письмо от 13 декабря 1973):
