Однажды утром, прогуливаясь с собачками по выходящему на Темзу саду Хэмптон-Корта, я случайно замечаю своего возлюбленного: он целует – не скрываясь – руку Франсес Мьютас, камер-фрейлины королевы. Не подозревая о моем присутствии, эти двое вовсю любезничают. Она кокетливо хихикает, потом Нед отвешивает поклон и уходит, оставив даму, разрумянившуюся и улыбающуюся.
Как он мог? Я этого не потерплю! Неужели я ждала все эти годы только для того, чтобы Нед теперь, когда брак кажется уже таким близким, бросил меня ради этой шлюхи Мьютас.
Вне себя от бешенства, я мчусь назад во дворец, начисто позабыв обо всех внешних приличиях и не думая о том, что меня кто-то может увидеть в таком состоянии. Я ищу Джейн Сеймур: пусть она урезонит своего неверного братца. Ведь Джейн не меньше меня хочет, чтобы этот брак был заключен.
Я нахожу ее в комнатушке рядом с женской спальней, и Нед тоже там. Вид у меня настолько безумный, что оба недоуменно смотрят на меня.
– Да как ты смеешь? – набрасываюсь я на любимого. – Я видела, как ты только что заигрывал с этой красоткой Мьютас. И не смей отрицать! Теперь понятно, почему ты не торопишься жениться на мне.
Нед до глубины души потрясен этим заявлением. В два шага преодолев расстояние между нами, он хватает меня за плечи и пристально смотрит мне в глаза.
– Да что ты такое говоришь, Катерина! Мне никогда не нравилась эта Мьютас. И никто не нравился, кроме тебя, если уж на то пошло. Я просто решил, что если люди увидят, что я заигрываю с ней… да и с другими дамами тоже, то перестанут сплетничать о нас с тобой. Господь мне судья, но я никогда, ни разу в жизни не предал тебя. Я обожаю тебя, Катерина! И потому – хватит ждать, я женюсь на тебе сразу же, как только представится удобное время.
– Ах, Нед! – Меня так переполняют радость и чувство облегчения, что я не могу говорить, а Джейн довольно хлопает в ладоши.
– И когда это будет? – спрашивает она.
– Когда ее королевское величество вернется в Лондон, – говорит Нед и страстно целует меня, не стесняясь Джейн, которая одобрительно смотрит на нас.
Кейт смотрела из окна на мутные воды реки Оуз, протекающей рядом с гостевым домом монастыря, где разместился королевский двор. Немного дальше, по правую руку от нее, находилась ратуша, где сегодня вечером должно было состояться пиршество, а к югу – башня Клиффорда и древний замок [60] . В лугах за рекой виднелись Миклегейтские ворота [61] – королевский въезд в Йорк, через который их процессия несколько дней назад проследовала внутрь и где их встречали мэр и отцы города. Король со своими сопровождающими направился в большую церковь, чтобы воздать благодарность за благополучное возвращение на север. Было очевидно, что его сердце принадлежит этим краям, бодрящему воздуху Йоркшира, хотя Кейт и знала, что часть его сердца навсегда упокоилась в скорбной маленькой гробнице в Шерифф-Хаттоне. Он ездил туда вместе с Анной два дня назад. Когда супруги вышли из церкви и присоединились к ожидающей их свите, на них просто лица не было.
Кейт вздохнула. Завтра они с Уильямом попрощаются с королем и королевой и направятся в Раглан. Она боялась этой минуты: не хотела оставлять отца и мачеху, тем более что их скорбь была еще так свежа, и, разумеется, Джона. Она молча попрощается с возлюбленным и теперь уже долго, очень долго не увидит его. После свадьбы Кейт часто встречала Джона при дворе, но ни разу с ним не разговаривала. Они так условились после той благословенной ночи. Ведь теперь Кейт должна была жить с Уильямом. Девушка понимала, что пути назад нет. И все равно иногда ей казалось, что она умрет от тоски по Джону.
Две недели спустя после свадьбы она знала Уильяма ничуть не лучше, чем прежде. Муж был учтив днем, возлегал с ней каждый вечер, находился рядом с ней всякий раз, когда этого требовал этикет. Придраться, казалось, было не к чему. Но Уильям почти не говорил с ней, и ничего общего между ними не было. Кейт терпеливо сносила его ласки, но они были безрадостными, и потом она каждый раз молча плакала в подушку. Любовью тут и не пахло – всего лишь супружеский долг. И Кейт начала представлять себе замужнюю жизнь как длинную, тоскливую, пустую дорогу, протянувшуюся перед ней в бесконечность.
