Мне стало любопытно – чем же они там занимаются. Найдя длинную щель, я заглянула в нее и ничего не увидела – вдоль стены тянулась поленница, которая, по моему разумению, уже была на три четверти разобрана. Дрова обыкновенно заготавливали осенью на всю зиму, и поленница выкладывалась в четыре-пять рядов, от земли почти до крыши и до самой двери, ведь в доме было по меньшей мере семь печек да еще кухонная.
Я стала искать место, где бы могла заглянуть в сарай, и услышала тихий вскрик.
– Потерпи, не маленький, – грубовато сказал Вася. – Нельзя же так… Тебе ведь уж полегчало! Право, полегчало!
– А как рука? – спросил Николенька. – Пошевели рукой… Шевелится! Ей-Богу, поднимается!
– Ну-ка, держись за меня, – приказал Вася. – Вот так, теперь пей.
Ему что-то ответили.
– Нет, – сказал Вася. – Нельзя. Вон когда наша Машка с лестницы скатилась, ее две недели в кровати продержали. А у нее всего-то шишка на затылке была, да еще локоть ободрала.
Я поняла, где находятся дети, и подошла поближе к тому месту, откуда звучали голоса. Это был угол сарая, куда Варвара Петровна распорядилась снести старую мебель, которую обещала одному небогатому семейству, но семейство меняло местожительство и никак не могло забрать эту благостыню.
В этом месте я обнаружила на уровне своих колен дырку в стене. Судя по цвету древесины, ее проделали недавно, а точнее – проковыряли. В этом месте стояла вонь, происхождение которой не вызывало сомнений.
– Ты ешь, ешь, – голос Васи был совсем взрослый. – Не будешь есть – не поправишься. А потом уж что-нибудь придумаем.
На сей раз я расслышала ответ – вернее, человеческий голос, но слов не разобрала.
– Ночью придем и поможем, – пообещал Вася. – Только сам не вставай. А то нога-то не слушается.
– Может, Федора Ивановича все-таки спросить? – подал голос Николенька. – Он Машку вылечил…
– Нельзя ж, тебе сказано! Ну как он в полицию донесет? – спросил Вася. – Вот только попробуй!..
Федором Ивановичем мы между собой звали господина Штейнерта, немецкое имя которого было Фридрих Иоганн Руперт. Он же знал по-русски шесть слов: «баба», «водка», «кровать», «ручка» и «честь имею». Врачом он, впрочем, был толковым – учился в Иене; потом, когда покойный государь Павел Петрович издал указ о запрещении молодым людям учиться за границей, вернулся в Ригу и сделался аптекарем; образование свое завершил наконец в Дерптском университете, а теперь не только имел хорошую врачебную практику, но и состоял в Рижском фармацевтическом обществе. Вместе с кем-то из своих приятелей-докторов по фамилии Гриндель он замыслил изготовить искусственную кровь, и если бы им это удалось, он мог рассчитывать и на славу, и на деньги. Но пока все опыты кончались неудачей.
– А я бы спросил. Может, мы что-то не так делам?
– Все так делаем! Машке же он велел лежать – сказал, само все заживет, если не двигаться.
– Так у Машки рука с ногой не отнимались.
– Ничего, рука вон уже совсем хорошо двигается, нога тоже не подгибается. Плохо, что голова болит и микстура не помогает. Да и маман, чего доброго, заметит, что мы ее микстуру таскаем. Ты молчи, молчи, не мучайся. Мы и так все понимаем.
Мне страх как хотелось знать, кого мои ангелочки приютили в сарае и спрятали за горой древних стульев. И ведь не ленились ночью прибегать сюда, помогать покалеченному.
Тут мысль моя словно бы заострилась. Откуда они могли взять этого покалеченного, если не выходили со двора? Сам он забрести на двор не мог – у нас прочная калитка со щеколдой.
Наверно, они все-таки выбегали той ночью, когда в цирке было сущее столпотворение, со двора; наверно, и до ограды Малого Верманского добежали, не так уж это далеко. А я же сама толковала им про христианские чувства и даже обсуждала притчу о милосердном самаритянине, который подобрал раненого разбойниками чужеземца. Неужто и они кого-то у цирка подобрали? Отчего же они его прячут?
Прячут оттого, что он кого-то боится, – так рассудила я. Кого же он может бояться? Каких врагов?
И вдруг меня осенило – а не видел ли он убийц бедного Лучиано? Не от их рук он пострадал ли?
О, как недоставало мне сейчас толкового советчика! Я решительно не знала, что предпринять, в какую сторону двигаться. Я даже догадалась пойти и рассказать все моему конокраду – все-таки с ним Гаврюша и Свечкин, трое мужчин уж как-нибудь управятся с одним, лежащим в дровяном сарае с наполовину отказавшимся служить телом.
Я резко повернулась, чтобы как можно скорее выйти из закоулка между стеной сарая и преогромной кучей рухляди, куда забралась, подслушивая детские голоса. И первое, что увидела, было лицо.
Я не пуглива, но это лицо меня испугало. Мало того, что оно было страшное – так я еще вдруг отчетливо поняла, что где-то его видела. И мучительная неспособность вспомнить, где именно, еще усугубила мой страх.
Вообразите торчащую над забором грязную рожу с пронзительными глазами. На пегие космы нахлобучен какой-то невозможный колпак, чуть ли не до глаз – седая щетина, жуткая ухмылка, вздернутая верхняя губа…
