Это ужасное чучело наблюдало за мной, скалясь, и, как мне показалось, готовилось перескочить через забор.
Я попятилась вдоль стены сарая. Он двигался вдоль забора, не отставая от меня. Казалось, он нарочно желал напугать меня еще больше.
Дворы в глубине квартала расположены причудливо, и мое спасение было в том, что я зашла со стороны Дерптской улицы, а он, может быть, со стороны Мельничной или даже Александровской. То есть, если как можно скорее выскочить из этих закоулков, то страшная ухмыляющаяся рожа потеряет мой след.
Я повернулась к нему спиной и устремилась прочь настолько быстро, насколько позволяла больная нога. Выйдя на Дерптскую я, к счастью своему, увидела извозчика и подозвала его. Денег у меня не было, но я полагала взять их у Свечкина.
Но сперва я велела ехать по Дерптской прочь, чтобы сделать крюк где-нибудь на Висельной, выехать на Лазаретную и потом уж повернуть на Гертрудинскую. Я очень разумно путала след и несколько раз обернулась – не бежит ли за нами какой-нибудь подозрительный человечишка. Но никто не бежал, и я вздохнула с облегчением.
Чуть успокоившись, я стала думать: откуда же мне знакомо это лицо? Веду я благопристойный образ жизни, по трущобам не блуждаю, встречаюсь в обществе только с приличными людьми, а низший класс вижу лишь на кухне и на дворе, да еще, пожалуй, в церкви…
Тут я поняла, что напала на след. Человек, одетый таким образом, вполне мог бы просить подаяния на паперти. Но нищих, что кормились у Александроневского храма, я помнила, это были благообразные старички и старушки. Не встретилась ли мне эта страшная рожа у Благовещенского храма? В Московском форштадте как раз и могли водиться нищие, похожие на разбойников с большой дороги. Наконец меня осенило – да ведь это безумец, который додумался просить милостыню, сидя у парадных дверей цирка!
Это доподлинно был он. И я даже поняла, что произошло: он через улицу увидел, как я брожу вдоль ограды Большого Верманского парка, и увязался следом. Но для чего? Только ли по причине своего безумия?
Нет, сказала я себе, нет! Это полицейский агент, очень удачно переряженный. Подумать только, что этому уроду я подала конфект! Все сходится – полиция ищет меня; он меня узнал и поспешил следом! Придумано разумно – посадить человека у цирковых дверей, в которые постоянно кто-то входит и выходит, чтобы подслушивать разговоры и разобраться в темном деле с убийством и похищением наездницы с липпицианами!
Но коли так – получается, что полиция про эти страшные события знала заранее. Ибо я видела там страшную рожу за несколько дней до убийства и похищения…
Вот тут я зашла в тупик.
Пока я мучительно размышляла, извозчик привез меня к дому на Гертрудинской и остановился, ожидая платы. Я окликнула играющих детей и попросила их позвать Свечкина из комнаты во втором этаже. К счастью, он был дома, спустился и выкупил меня – нельзя сказать, что с радостью. Я как можно скорее забежала в дом, поднялась наверх и первым делом сняла туфли.
– Послушай, братец, – сказала я Свечкину. – Поход мой к цирку не был удачен. За мной погнались люди, которые полагают меня виновницей всех бед. Мне нужно как можно скорее увидеть Алексея Дмитриевича.
– А Бог его ведает, когда он вернется, – отвечал Свечкин. – Кушанье подавать? У нас есть галантерейное, для барышень, а для себя я, коли угодно, гречневой каши наварил.
Непонятно почему, эта пара конокрадов решила, что женщина благородного воспитания должна употреблять в пищу исключительно заварные сахарные крендельки, напкухены с изюмом и вишневые штрудели.
– Дай мне гречневой каши, ради Бога, – попросила я. – И знаешь ли что? Этот проклятый цирк давно уж у полиции на заметке. Нищий, что сидит у дверей и пел душеспасительные куплеты, никакой не нищий. Коли он не состоит в полиции на жаловании, то оказывает ей услуги по каким-то своим соображениям.
Я полагала, что поступила честно и даже с пользой для души. Ведь коли конокрады мои поймут, что за ними все это время следили, то, может статься, откажутся от своего дурного намерения. Да и всякий разумный человек, увидев, что другие злоумышленники его опередили, отложит свои намерения до лучших времен – ведь сейчас оставшихся липпицианов будут стеречь денно и нощно. А Алексей Дмитриевич дураком, пожалуй, не был. Попытка разбогатеть за счет воровства – дело предосудительное, но требующее хоть какого-то ума.
Свечкин малость переменился в лице.
– Так это что же? – спросил он загадочно. – Это стало быть, он…
Я поняла: конокрад понял наконец, что его с его хозяином видели и могут опознать.
– Да, братец, – сказала я. – А ведь их там, помнится, двое сидело. Один – приметный, в седой щетине и с пегими космами. Он-то и пытался выследить меня. А другого я что-то не могу припомнить. Дай-ка мне бумаги и карандаш!
