Он отвечал, что латыши справляют Иванов день, и это сплошной разврат, даже говорить гадко. Зная преувеличенную нравственность своего помощника, я предположил, что ожидаются танцы с объятиями, на манер вальса, который не так давно считался соблазнительным и неприличным. Гаврюша отвечал так:
– Кабы танцы, кабы пиво – я бы молчал. Раз в году-то можно покуралесить. Но они же еще ходят искать цветок папоротника.
– И что?
Это был естественный в устах горожанина вопрос. Да, я не отличаю ржи от пшеницы, яблони от груши, пока не созреют плоды, и совершенно равнодушен к домашней птице, покамест она в перьях, а не на сковородке.
– Алексей Дмитрич, папоротник не цветет!
– Вообще не цветет?
– Вообще не цветет!
– Как же он размножается?
– А кто его знает, – буркнул Гаврюша и растолковал, что поиски цветущего папоротника – общеизвестный предлог для ночной экспедиции в лесную чащу, которую предпринимают, сговорившись, парень и девка. Для того-то и придумано, что папоротник расцветает именно в полночь. И, как сердито завершил мой консультант по ботанике, не всегда эти вылазки завершаются венчанием, ох, не всегда!
А значит – блуд в наичистейшем виде.
Гаврюша был голоден – вычитывая утреннее правило, он не успел позавтракать, только прихватил с собой краюху хлеба, и ту сгрыз по дороге, а в трактир истого старовера не заманишь, это для него вертеп разврата. Я полагаю, что плотный завтрак – одно из важнейших условий человеческого существования. А овсянка, точнее – порридж, – главный элемент хорошего завтрака. Поглядите на англичан – крепки, бодры, деятельны. А все потому, что правильно питаются.
Я своему спутнику от души сочувствовал и несколько раз предлагал заехать на одну из придорожных мыз, взять хотя бы кружку молока, коли он не доверяет хлебу, испеченному грешными руками. Но он не желал губить душу – и это благое намерение в конце концов было вознаграждено. Мы увязались за очередной телегой, что везла доски к будущему амбару, а там Гаврюша повстречал артель единоверцев. Что радости было – не передать!
– Угостили бы тебя от души, – сказал старший, – да у самих съестное на исходе. Веришь ли – обокрали нас! Вот ни на что не покусился – ни на топоры, ни на пилы, а корзину с хлебом и пирогами уволок. Да там еще печеные яйца были, да сала соленого шматок, да огурцы. Все вчера унес, сукин сын. Да мало того, что унес – вскачь увез!
– Как это – вскачь? – удивился я.
– А так, сударик, – он подкрался кустами, хвать корзинку – и назад. А в кустах у него конь стоял. Да что за конь! Вороной, высокий, вершков четырех, не меньше! Господский конь, хороших кровей! Как он в седло вскочил – ну, чистый бес! И ускакал с нашей корзинкой!
Я не сразу понял меру конского роста – лошадники, указывая, сколько от земли до холки, выпускают слова «два аршина», как общеизвестные. Два аршина и четыре вершка – это для лошади немало, тем более что местные жители ездят на низкорослых коньках. И вскочить на такого слона – это еще уметь надобно…
– А что за вор? Вы его хоть разглядели?
– Успели разглядеть, да что толку? Парнишка, ростом с тебя, сударик. Лет, может, четырнадцати…
– Ваня! – вскричал я. – Точно – мой Ваня! Куда он поскакал?!
– К Бергу, – и старший указал рукой направление.
– Погодите, Алексей Дмитрич, – вмешался Гаврюша. – Надо сперва вызнать приметы. Может, и не он. Макар Ильич, каков парнишка с виду?
– Невысок, белокур, шапчонка на нем дрянная, а волосы сбоку выбились. Да кто ж его разглядывал? Мы кричим: «Имай вора!», а он – на коня, да еще как ловко взлетел!
– Говорю тебе – Ваня! – я даже сердцебиение ощутил. – Он, больше некому!
– Ваню ж де Бах где-то спрятал.
– Это де Бахова жена так полагает. А сам-то он молчал, не признавался!
Гаврюша все же разжился у единоверцев сухарями, и мы поехали в сторону Берга, совещаясь на ходу. Что я, что Гаврюша – оба мы представляли, что такое сыск, но не имели опыта. Выдумали в конце концов, что надо заезжать во все дворы, что попадутся по дороге, и выспрашивать: не было ли каких пропаж. Я сойду за переодетого полицейского сыщика, Гаврюша – при мне помощником, толмачом. И скажем так: ищем-де беглого вора.
Оказалось, что пропаж было множество. Но все какие-то неподходящие. У кого-то несколько охапок дров из-под навеса уволокли, у кого-то – конский хомут. Любопытным нам показалось исчезновение большого наплечного покрывала. Если Ваня странствует налегке, то ему нужно что-то теплое – хоть на ночь заворачиваться.
Меж тем мы удалялись от Риги все более и более. Извозчик уж начал беспокоиться – заплатят ли ему странные седоки. Пришлось дать рубль задатка.
Наконец нашелся еще человек, видевший воришку на вороном коне. Но его мой Ваня ограбил не вчера, как плотников, а третьего дня. Из чего вытекало – он не продвигается вперед, а кружит неподалеку от Берга, то возвращаясь назад, то опять продвигаясь в сторону Санкт-Петербурга (я из местных названий помнил только те, что имели отношения к нашим экспедициям в двенадцатом году, да и тех половину забыл. Но мы воевали к зюйд-весту от Риги, а то, что было севернее, нас мало беспокоило).
