– За каким чертом его сюда понесло? – недоумевал я. – Мало того, что сбежал из дому, так еще и удрал из цирка, прихватив чужую лошадь. В кого только он уродился? Сроду в семье никто чужой копейки не присвоил!
– Алексей Дмитрич, поворачивать надо, – сказал на это Гаврюша. – Мы забрались от Риги верст за пятнадцать, коли не больше. Вон, озеро уж когда миновали! Тут Берг и есть.
– А что за Берг, чем известен?
– Летом сюда рижские господа отдыхать выезжают. Тут чистые озера, лучше всякого морского купания. Поставил дом на берегу, купаленку выстроил – и радуйся. Можно рыбу ловить, на лодке кататься. Сейчас тут немало народу.
– И трактиры есть?
– Да придорожная корчма наверняка где-то поблизости стоит. Без нее нельзя.
– Ну так ты поезжай, а я в корчме остановлюсь. Может, у людей чего про Ваню узнаю.
– Коли Яков Агафонович узнает, что я вас тут бросил, – пришибет.
Мы доехали до корчмы под неустанную ругань нашего извозчика.
Корчма, как оно водится в здешних краях, была длинным приземистым зданием, состоявшим из двух частей – чистой половины, где кормили, поили и могли предоставить ночлег, и конюшни. Обе части соединялись дверью. Вдоль стены со стороны дороги была коновязь чуть ли не в пять сажен. Крыто же здание было потемневшим камышом.
По случаю Иванова дня корчма была убрана зеленью, а у входа стояли две срубленные березки. На лавке у стены сидели какие-то местные бездельники с деревянными пивными кружками. Издалека доносилось пение. В корчме тоже какой-то одинокий голос пытался завести песню.
Я соскочил с дрожек и оказался по щиколотку в грязном сером песке вперемешку с сухой сосновой хвоей. Сосна стояла тут же неподалеку, крепкая, с толстым кривоватым стволом и широкой кроной. Лифляндия славится корабельным лесом, но для этого сосенки должны расти тесно и тянуться вверх, а одинокое дерево для флота не годится.
Внутри я обнаружил претензию на уют – стулья были украшены резьбой, а шкаф, гордость хозяйки, расписан красками. На каждой дверце изображены были деревенские кавалер с дамой. Их-то я и похвалил, поздоровавшись с корчмаркой, зная по опыту разговоров с сестрицей, что пока женщина не услышит от тебя грубой лести – толку от нее не дождешься.
Я потребовал овса для лошадки (этим я, понятно, не лошадь хотел задобрить, а ее хозяина), потребовал и ужина для нас троих, в надежде, что голод – не тетка, и Гаврюша соблаговолит чего-либо съесть. Тут переводчик не требовался – для таких бесед моего немецкого с лихвой хватало.
На вопрос, не замечали ль тут поблизости мальчика на высокой вороной лошади, корчмарка прямо отвечала: мальчика видели, но беспокоиться не стали – это наверняка новый грум из имения Крюднера, что тут неподалеку, как ехать к новой льняной фабрике – так, не доезжая, свернуть налево. Мужчины решили, что только грум может так ловко держаться в седле и одолевать препятствия чуть не в полтора аршина.
– А что за Крюднер? – разумеется, спросил я.
– Богатый господин, разводит породистый скот. У него и лошади есть, – сообщила корчмарка. – Тоже породистые, он сам их учит.
Мы переглянулись – это не могло быть совпадением.
– Но если Ваня каким-то образом нанялся к Крюднеру, отчего ж он у плотников еду ворует? – спросил Гаврюша несколько погодя. – Неужто его там не кормят? Тут дело нечисто!
– Нечисто, – согласился я. – И потому, друг мой Гаврила Анкудинович, надо бы к тому имению поближе подобраться.
Извозчика мы улестили пятью рублями. И пообещали прибавить. На этом основании он лишь согласился ночевать в корчме. Заодно он съел и Гаврюшин ужин. Староверского упрямства мне было не побороть.
Мы с Гаврюшей были вооружены – я не расставался с тростью и пистолетами, он таскал на поясе свой гвардейский тесак. Вид у нас, одетых в долгополые кафтаны, был, как у партизан в двенадцатом году, – только вил недоставало. Вилы, впрочем, можно было взять в конюшне, но не железные, а деревянные, которые местные жители мастерят из молодых деревьев, оставив и заострив три торчащие вверх ветки, а остальные обрубая.
Мы посовещались – ехать ли нам к имению Крюднера, или идти пешком.
– Кабы у нас были лошади под верх, – сказал Гаврюша, – то и поехали бы. Они и по лесной тропке пройдут, и в овраг спустятся, и из оврага выйдут, и в болоте не завязнут. А эта колымага неповоротлива. И коли случится стычка – вреда от нее, с извозчиком вместе, будет больше, чем пользы.
– Ты прав, – отвечал я, в глубине души довольный, что верховых лошадей нам господь не послал. В седле я чувствую себя страх как неловко.
Был вечер, пастухи гнали домой скот, селяне возвращались с полей и огородов. Они уже предвкушали ночной праздник. Не прошло и часа, как мы, следуя их советам, вышли короткой дорогой, через сосновую рощицу, к владениям Крюднера. И тут нам повезло – перед нами расстилалась ложбинка, довольно просторная, где паслись лошади. Я в них не разбираюсь, Гаврюша также, но цвета мы еще в состоянии различить. На краю ложбинки держались рядом два белых коня.
– Липпицианы? – спросил я Гаврюшу.
– Кто их знает… Но кони знатные. Шеи – лебединые, в теле… Но коли это они…
