Почему-то мне казалось, что де Бах, дорого и со вкусом одетый, владелец бесценных лошадей, должен сидеть в кабинете не хуже, чем у какого-нибудь прокурора, с роскошной мебелью от братьев Гамбс. А откуда возьмется это диво в здании, построенном за неделю и обреченном на снос через три-четыре дня, откуда возьмется мебель в багаже бродячего балаганщика, я, конечно, не подумал.
Потом уж я понял, что штукари, даже самого высокого полета, тратят заработанные деньги главным образом на прекрасную одежду и на драгоценности, и что цирковая красавица может спать, укрываясь конской попоной, но в ушах у нее будут бриллианты.
– Сделку обмыть полагается, – намекнул Гаврюша.
– Так тебе же вера не позволяет?
– А у нас в форштадте есть дед, сам пиво варит лучше любой рижской пивоварни. Пойдем, Алексей Дмитрич. Я же вижу – домой вам возвращаться неохота…
– Неохота – но надо.
Гаврюша насупился.
Некоторое время мы шли в сторону Гертрудинской молча. Мне следовало наконец принять разумное решение – и я его принял.
– Ну что же, Гаврюша, наше романтическое приключение почти окончено, – сказал я. – Вот и вечер наступил. Сейчас мы пойдем домой, а завтра с утра – в полицию. Я расскажу, как моего племянника обманом определили в цирк, расскажу и про загадочного господина Крюднера. И пускай в полиции докапываются – прячет ли Ваню де Бах, боясь, что придется держать ответ за полученные деньги, или Ваня в имении Крюднера, где его жизни угрожает опасность. Свидетель кражи лошадей, каждая из которых стоит многие тысячи, мошенникам не нужен. Я полагаю, первым делом нужно навестить Крюднера.
– А откуда мы знаем про Крюднера? – спросил он. Я сперва растерялся, потом понял – если рассказывать, как мы шли по следу Клариссы, принимая ее за Ваню, то несколько времени спустя полицейские поймут, кто ночью устроил стрельбу в лесу возле Берга.
– Надо как-то сделать, чтобы про Крюднера сказала Кларисса, – додумался Гаврюша. – Она ж кружила вокруг его имения, случайно разведала, кто хозяин. Я ей растолкую, для чего это нужно…
– Гаврила Анкудинович, – сказал я. – Думаешь, я не вижу твоих хитромудрых замыслов? Идем-ка лучше домой. Нам еще надо с этой искательницей приключений разобраться. Надо же, до чего мы с тобой просты – убийцу приютили! А она, поди, вздумала, будто я ее и дальше буду прятать от полиции, а потом и вовсе вывезу из Риги! И с ногой – одно притворство!
– А любителей Шиллера больше искать не будем?
– Ты сам видишь, сколь успешны наши розыски. Мы просто расскажем о них полицейским сыщикам – и пускай сами за ними гоняются по всей Лифляндии. И чем скорее мы пойдем в управу благочиния – тем более надежды, что мы найдем Ваню живым и невредимым. И так уж сколько времени потеряли!
Мысль покойной государыни Екатерины назвать заведение, занятое надзором за порядком и ловлей преступников, управой благочиния, всегда казалась мне забавной. Полиция – она и есть полиция, вон ведь военную полицию именно так и называют.
– Так я могу возвращаться к Якову Агафоновичу? – уныло спросил Гаврюша.
– С наилучшими рекомендациями! Станешь старшим приказчиком, а гимнастический цирк будешь обходить за три версты. Вот только завтра вместе сходим в полицию – и ты свободен от моих домогательств.
Он вздохнул и так повесил голову, что рыжеватая бороденка уперлась в грудь. Я и сам не хотел расставаться с бойким парнем. Но его место – у Яшки в лавке. Не дай Бог, сманят его штукари – а мне за его заблудшую душу на том свете ответ держать. И так уж я ощущал немалые угрызения совести из-за Вани. Не дуре-сестрице воспитывать мальчиков – ей дай Бог с дочками управиться. И не зятю Каневскому, сидящему в кабинете с безумными прожектами. Стало быть, в Ванином бегстве есть и моя вина.
– Мне вас в полицию сопровождать?
– Пожалуй, да. Мало ли на какого немца там нарвемся – а я хочу быть уверен, что в полиции нас поймут правильно. А теперь ступай в Московский форштадт да кланяйся Якову Агафоновичу – скажи, что я тобой доволен и что служба твоя, Бог даст, завтра завершится.
Мы уже были почти у моего рижского жилища. Я посмотрел на небо – только что было голубым, и вдруг сделалось равномерно серым. Явно собирался дождь.
– А с девкой договориться все же надо, – сказал Гаврюша, – чтобы не вышло разногласицы. Она согласится, коли по-доброму. Вы же ее спасли. Ну, перстенек подарите, что там еще девки любят…
– А с перстеньком пошлю тебя? Ну, ты, брат, и Фигаро! – воскликнул я.
– Какое «фигаро»?! – возмутился он. До того возмутился, что явно пожелал в ответ назвать меня каким-то гнилым словом, даже рот открыл, да сдержался.
– Прости, Христа ради! – взмолился я, насилу удержавшись от смеха. И то – откуда староверу из Московского форштадта знать оперу Россини про севильского цирюльника?
Мы помирились, а через несколько минут расстались. И я отправился разоблачать убийцу.
Страха во мне не было – я вообще не пуглив. Было негодование на собственную доверчивость. И было намерение довести сегодня же это дело до конца, а утром сдать авантюристку в полицию – и точка.
