– С этим спорить не стану, – сказал Даймонакс. – Я только отмечаю, что у всего есть цена. За то, чем мы наслаждаемся дома, мы дорого расплачиваемся. Мы не позволяем себе отказаться от мышления, подчиняться желаниям. Исключая опасности и тяготы, устраняя различия между людьми, мы не оставляем себе и надежд на победу. А хуже всего, пожалуй, вот что: мы стали полными индивидуальностями. Мы не принадлежим никому. Наше единственное обязательство – негативное: не принуждать других. Государство – продуманная организация, безликий и нетребовательный механизм – заботится о каждой потребности и каждой обиде. Так где же верность до смерти? Где близость целой жизни, проведенной вместе? Мы играем в церемонии – но если мы знаем, что это лишь пустые жесты, в чем их ценность? Мы сделали свой мир единым – но где же краски и контраст, где гордость тем, что мы уникальны?
А вот вестфальцы со всеми их недостатками знают, кто они, что они, чему принадлежат – и что принадлежит им. Традиция не погребена в книгах, а живет; и так любимые мертвые остаются с ними в памяти. Их трудности – настоящие, а значит, и победы – настоящие. Они верят в свои обряды. Семья, королевство, народ – то, ради чего нужно жить и умирать. Может, они меньше пользуются мозгами, – хоть я даже в этом не уверен, – зато больше пользуются нервами, железами, мышцами. А значит, знают и ту грань человечности, в которой себе отказывает наш аккуратный мир.
Если они сохранили это, но при этом дошли до науки и технологии, не стоит ли и нам поучиться у них?
Ясон не нашелся что ответить.
Наконец Даймонакс сказал, что он может возвращаться в Утопию. После отпуска его назначат в историю, которая еще может прийтись ему по душе. Они расстались с дружескими объятьями.
Парахронион загудел. Между вселенными запульсировала энергия. Раскрылись врата, и Ясон ступил в них.
Он попал в мраморную колоннаду. Белые Нео-Афины изящно и безмятежно сбегали к воде. Его встретил философ. Рядом для него уже висели приличные туника и сандалии. Откуда-то доносилось эхо лиры.
В Ясоне дрожала радость. Лейф Оттарсон напрочь вылетел из головы. Лишь в момент одиночества Ясона привлекло к нему случайное сходство с любовью. Теперь он дома. И его ждет Ники – Ники Демосфену.
Читатели должны понимать, что писатели не несут ответственность за мнения и поведение своих персонажей. Но многие не понимают. Как следствие, лично меня, например, называли в лицо фашистом. Несомненно, после данного рассказа я заслужу и что похуже. А я всего-то хотел потравить байки!
Что ж, пожалуй, не просто потравить. Тут уж ничего не поделать. Все видят мир со своей философской позиции. А значит, любой писатель, который пытается рассказывать, что видит, неизбежно пропагандирует. Но пропаганда, как правило, кроется под поверхностью. И это вдвое истинней в фантастике, которая по сути своей превращает действительность в откровенную недействительность.
Так что же я отстаиваю здесь? Не какую-то конкретную форму общества. Напротив: человечество мне видится настолько великолепно и иронично разнообразным, что идеального общественного порядка нет и быть не может. Подозреваю, редкие люди биологически приспособлены к цивилизации; вспомните о ее периодических упадках. Разумеется, эта мысль может быть неверной. А если и верна, то может оказаться лишь одним из факторов среди многих. Но вряд ли кто-то будет спорить о переменчивости человека.
Таким образом, в любом человеческом порядке будут свои изъяны, которые в конце концов приведут к краху; но у каждого есть и свои достоинства. Лично я не считаю, что в нашем «здесь и сейчас» так уж плохо жить. Зато другие считать могут. И вообще-то считают. В то же время мы не можем спорить, что
И в эпоху конфликта нужно ясное понимание собственных ценностей – и ценностей противника. С такой же ясностью нужно видеть и недостатки обеих культур. Это не столько нравственное, сколько стратегическое требование. Только на этой основе мы поймем, что надо сделать и что можно сделать.
Ведь мы не заперты в бессмысленном кошмаре. Мы обитаем в реальном мире, где у событий есть объяснимые причины, а у причин есть следствия. У нас нет священной миссии и было бы смертельно считать иначе. Но зато у нас есть право на самосохранение. Давайте же разберемся, что именно мы хотим сохранить. И тогда здравый смысл и старое доброе чутье наверняка нас не подведут.
Получилась довольно мрачная проповедь к рассказу, который, в конце концов, задуман для развлечения. Куда лучше об этом высказался поэт Робинсон Джефферс:
«Да здравствует свобода и к черту идеологии».
