Опасные видения полностью

– Все согласятся! Хотите попробовать? Попробуйте! Вас порвут на клочки! Как порвали Оллмена. Как порвали Балроу! Трошана мы убили сами – он был первым, мы еще не знали, что толпа все сделает за нас. И это тысячу лет назад, понимаете вы это? И даже сейчас, тысячу лет спустя, толпа все равно готова на это за нас! А эта… эта дрянь отправится в засекреченный отдел к остальным отчетам, и однажды новый глупец, у кого многовато любопытства, но маловато приличий и мозг прогнил от извращений, сядет с очередным Мастером Архива, который пошлет его вон, как пошлю вас я, искренне советуя заткнуть свой рот – или открыть, чтобы его порвали на клочки. Вон! Вон! Вон! – Старческий голос рос до визга, а потом до какого-то плачевного вопля и стирался, пока не остался только болезненный шепот, а потом и вовсе ничего: только горели глаза да поблескивал подбородок.

Чарли Бакс медленно поднялся. Он побелел от потрясения. Тихо произнес:

– Воридин пытался мне объяснить, а я не верил. Не мог поверить. Я сказал ему: «Я разбираюсь в жадности побольше твоего; они не устоят перед такими ценами». Я сказал: «Я разбираюсь в страхе побольше твоего; они не устоят перед лучшим лекарством от рака». Воридин рассмеялся и помог мне во всем, о чем я просил.

Я было начал ему говорить, что разбираюсь в типе мышления, что есть у всех нас, а у кое-кого – в избытке, и что это можно преодолеть. Но уже когда говорил, я понял, что ошибаюсь. А теперь понял и то, что ошибался во всем – даже насчет жадности, даже насчет страха, – а прав всегда был он. И он сказал, что у Вексвельта есть самое могущественное и дешевое средство защиты в истории: здравый смысл. Он был прав.

Тут Чарли Бакс заметил, что старик, бешено прожигая его взглядом, каким-то образом, внутри головы, отключил уши. Мастер Архива сидел, склонив голову к плечу, пыхтел, как пес, выползающий из песчаной ямы, пока наконец не решил, что набрался сил, чтобы снова закричать. Но нет. Он мог только сипеть – только то ли шептать, то ли пищать:

– Вон! Вон!

И Чарли Бакс вышел вон. Папку он оставил на столе; ее, как и Вексвельт, защищала неспособность смешиваться – что на языке химии означает «благородство».

В конце концов сердце Чарли покорила не Тамба, а Тинг.

Когда они вошли в красивый дом (так близко ко всему – и в то же время такой уединенный, такой укромный), он познакомился с семьей. Сияющие – почти пламенно – рыжие волосы Бриро и Тинг показали, что они мать и дочь. Ворид и Стрен – сыновья, один совсем ребенок, второй уже подросток: осанистые, широкоплечие. как их отец, и с тем же чудесным, шедевральным разрезом глаз, – были братьями Тинг и Тамбы.

Были еще два ребенка: очаровательная двенадцатилетняя девочка Флит, которая пела, когда они вошли, и ради чьей песни они замерли и отложили знакомство, – и приземистый непоседа по имени Хандр: возможно, самый счастливый человек, которого им всем доведется увидеть. Со временем Чарли познакомится и с их родителями, и черноволосая Тамба покажется скорее их родственницей, чем дочерью огнеглавой Бриро.

Сначала каскад имен и лиц, запоминающихся только мельком, кружащих в калейдоскопе его мыслей, как они сами – по комнате, вызвал в нем робость. Но в то же время в доме чувствовалось любви больше, чем его разум и сердце знали даже в лучшие мгновения; больше заботы и ласки.

Еще до вечера он стал своим, был принят и очарован. А поскольку Тамба коснулась его сердца и изумила его тело, его чувства сами собой сосредоточились на ней, жаркие и спирающие дыхание, да и она как будто получала удовольствие от его общества и все время держалась с ним. Но когда малыши начали зевать и ушли, а потом ушли и остальные и они остались почти наедине, он просил – он умолял пойти с ним в постель. Ее отказ был ласковым и любящим, насколько это возможно, но все же твердым.

– Но, милый, сейчас я просто не могу. Не могу. Я улетала на Лету, а теперь я вернулась – и я обещала.

– Кому обещала?

– Стрену.

– Но я думал… – Он передумал слишком много всего, чтобы рассортировать или хотя бы распутать одно от другого. Ну, может, он попросту не разобрался в местных отношениях – здесь все-таки живут четверо взрослых и шестеро детей, и уже завтра он не сможет назвать, кто из них кто, ведь иначе выходит, что она… А. Да.

– Ты имеешь в виду, что обещала Стрену не спать со мной.

– Нет, глупыш мой. Сегодня я сплю со Стреном. Прошу, милый, не огорчайся. Время еще будет. Завтра. Завтра утром? – Она рассмеялась и взяла его щеки в свои ладони, покачала его голову, словно чтобы стряхнуть уныние. – Завтра утром очень-очень рано?

– Я не хочу так себя вести в свою первую же ночь, прости, наверное, я еще многого не понимаю, – бормотал он несчастно. А потом в нем вспыхнул страх, и его уже не заботили ни отношения гостя и хозяев, ни новые обычаи, ничего вокруг. – Я люблю тебя! – воскликнул он. – Разве ты не понимаешь?