– Конечно, конечно, я понимаю. А я люблю тебя. И мы будем любить друг друга долго-предолго. Думаешь, я не знаю? – Ее удивление было таким искренним, что он разглядел даже в своем любовном помрачении. Он сказал – так близко к слезам, насколько положено взрослому мужчине, – что, наверное, ничего не понимает.
– Поймешь, любимый, поймешь. Мы будем тебя учить, пока не поймешь, сколько бы ни понадобилось времени. – А потом она добавила с совершенно ненамеренной жестокостью: – С завтрашнего дня. Но теперь мне пора, Стрен уже ждет. Спокойной ночи, истинная любовь моя, – и когда он отвернулся, она поцеловала его в макушку и легонько умчалась босиком.
Она растревожила в нем то, что не давало разозлиться. Только мучиться. До этих последних двух дней он и не знал, что может чувствовать или выносить столько боли. Он зарылся лицом в подушки длинного дивана, стоящего в – гостиной? – неважно, в комнате, где дом и природа переплетались так же, как чувства в его сердце, но только гармоничнее, – и отдался чертовой боли.
Скоро рядом кто-то присел и легонько коснулся его шеи. Он чуть повернул голову, не больше, чем чтобы увидеть краем глаза. Это оказалась Тинг: волосы едва ли не сияют в полумраке, а ее лицо – или что он от него видел – сплошь сострадание.
– Хочешь, с тобой останусь я? – спросила она, а он с полной искренностью страдальца воскликнул:
– Никто не может ее заменить!
Ее печаль, неподдельность печали были очевидны. Она об этом так и сказала, коснулась его еще раз и ускользнула. В ночи он вывернулся из сна, обнаружив себя в отведенной ему комнате, и обрел утешение в полнейшем черном измождении.
Проснувшись, когда уже светило солнце, он нашел другое утешение – работу – и приступил к описи местных природных богатств. Все старались с ним поговорить, но если речь шла не о работе, то он пресекал все попытки (не считая, разумеется, неотразимого Хандра, который быстро стал его добрым другом). Он обнаруживал Тинг рядом все чаще и чаще – и не просто так, а по делу; он все-таки был не настолько угрюм, чтобы отказаться от пера или справочника (раскрытого как раз на нужном месте), если их вкладывали в руку, когда надо. Тинг провела с ним много часов – внимательная, но хранящая полное молчание, пока он не поднимет голову, чтобы задать тот или иной вопрос, поинтересоваться, как вес, расстояние и человеко-часы измеряются на Вексвельте. Если она не знала сама, то узнавала почти без промедления и с полной точностью. Впрочем, она знала гораздо больше, чем он подозревал. И уже скоро он сам уже трещал с ней, как попугай, с радостью предвкушая следующий день работы.
С Тамбой он не разговаривал совсем. Он не хотел ее обидеть, но чувствовал ее готовность ответить на все, что он попросит, и не мог этого вынести. Тогда она, заботясь о нем, сама перестала и пытаться.
Над одним особенно заковыристым разделом статистики он бился два дня и две ночи кряду. Все это время Тинг держалась с ним без жалоб, пока ранним утром третьего дня не закатила глаза и не упала. Он вскочил на затекшие ноги и вытряхнул статистику из своих глаз, чтобы переложить Тинг на густой меховой ковер, выпрямить ее неловко выгнутое колено. В слабом свете, пролитом уже забытой настольной лампой, она выглядела изумительно – особенно при его знании, что она изумительна и в самом ярком свете. Тени же что-то прибавляли к алебастру кожи, и бледные губы уже не были темнее ее лица, и выглядела она удивительно безжизненно, походила на статую. На ней было платье критского фасона: тугой корсаж поддерживал голые груди, ниже от него начиналась прозрачная юбка. Испугавшись, что она не может вздохнуть из-за корсажа, он его расстегнул. Ее тело под корсажем казалось – если не глазу, то пальцу – сдавленным, смятым. Он мягко растирал кожу, следуя за расплывчатыми мыслями в тумане утомления: пирофиллит, Лета, брат, извлекаемые ванадиевые соли, Воридин, осадок, Тинг смотрит на меня. В почти кромешной темноте Тинг смотрела на него. Он оторвал взгляд от нее, перевел его вдоль ее тела на свою руку. Та уже давно остановилась, заснула по своей воле. Открыты глаза Тинг сейчас или закрыты? Он наклонился, чтобы присмотреться, и, потеряв равновесие, покачнулся вперед. Заснули они, прижавшись губами, но до сих пор ни разу не поцеловавшись.
