Вскоре выяснилось, что при провалах других ячеек были еще случаи подобного обрубания ниточек, тянувшихся к заправилам подполья. Напрашивался вывод: в столице на протяжении минимум трех лет действует руководитель обширной вражеской агентурной сети, которая замешана в наиболее изощренных и опасных акциях против социалистического государства. Притом уровень конспирации таков, что зацепиться за этого руководителя никак не удавалось, несмотря на то, что ячейки сети вскрывались одна за другой.
Почему куратор решил, что шифрованными записочками я переписываюсь именно с Птицеедом? Ну так это укладывается в стиль работы резидента. Вроде он всегда где-то близко, но и черта с два его ухватишь.
— Мы прилично потрепали его агентуру, — сказал Петр Петрович. — Думаю, ресурсы его сильно подтаяли, и сейчас ему нужно беречь людей. И есть все основания полагать, что самые большие надежды он возлагает именно на ваших подопечных. Мало того, я считаю, он плотно контролирует их. То есть находится где-то рядом.
— Ну если даже тайник рядом с местом их обитания…
— Вот именно. Оглядывайтесь. Фиксируйте. Он может быть совсем рядом с вами, но по повадкам его не узнаешь. Это должен быть большой артист.
— Артист-куплетист, — хмыкнул я.
Какая-то кривая вражеская рабочая схема выходила. Но она наверняка имеет свои основания. Просто мы о них ничего не знаем.
Так что пришлось мне настраиваться на долгое глубокое погружение. Вот и погружаюсь все глубже в трясину контрреволюции в роли жабы, квакающей в унисон со всем этим болотом: «Долой Советы! Даешь монархию!»
Пока что я даже не представлял, как именно вытащить на свет божий этого Птицееда. И сильно надеялся услышать сейчас какие-то светлые и перспективные идеи от моего куратора. Но для начала протянул ему конверт с шифровкой. Зачем я ее принес? Затем, что это уже не просто кусок бумажки, а вещдок.
— Думаете, всеведущий опытнейший Птицеед настолько беспечен, что оставит свой отпечаток пальца? — с сомнением произнес я, глядя, как Петр Петрович, удовлетворенно крякнув, осторожно открывает конверт.
— Даже уверен, — усмехнулся он. — В душе ты или шпион, или криминалист. Шпион живет интригами и агентурными проникновениями. Криминалист — следами. А контрразведчик живет и тем, и этим.
Я пожал плечами. Все равно по милицейской и нашей картотеке фрагмент одного пальчика не позволит найти никого. Но вот если будет перед нами конкретный подозреваемый, тогда уже разговор другой. Тогда это станет неопровержимым прямым доказательством.
— Ладно, это все пока неактуально. Лучше поведайте, какие указания вам выдали? — посмотрел на меня выжидательно Петр Петрович.
— Перевезти взрывчатку поближе к объекту. И приступить к подготовке акции, — пояснил я. — И что мне делать?
— Вам же прямо сказали — взрыв готовить.
— И до какой стадии мне его готовить?
— До конечной, Александр Сергеевич. До самой финальной. И ждать, когда нарисуется Птицеед.
— Значит, до финальной?
— Именно так. И никак иначе.
— Сильно, — оценил я.
— Только перед взрывом не забудьте фитиль выдернуть. Потому что если рванет… Ну о расстреле мы тогда только мечтать будем. Тяжко нам придется. И не только нам. Прониклись, мой юный коллега?
Я кивнул. Действительно проникся. До нервной дрожи и до слабости в коленках.
— Вот и молодец. Я на вас надеюсь, Александр Сергеевич, — широко и открыто улыбнулся куратор.
Он всегда заканчивал так наши встречи — с широкой улыбкой и зарядом неуместного оптимизма. И всегда надеялся на меня. Надеется и сейчас. На то, что я успею не только вовремя выдернуть зажженный фитиль, но и выдерну его вместе со жвалами Птицееда…
Заседание подпольной коммунистической организации троцкистского толка «Путь Ильича» проходило в просторной, плотно заставленной столами, завешанной плакатами, заваленной пропагандистской литературой комнате комсомольского комитета кожевенной фабрики имени Володарского.
Мирослав расселся в широком, но страшно неудобном деревянном кресле, доставшемся комитету от старого хозяина фабрики. Вдоль стены был протянут транспарант: «Да здравствует комсомольское племя — могучий резерв и надежный помощник большевистской партии!»
Комсомольский вожак мрачно глядел на своих верных соратников. Настроение было неважное. Оно вообще прыгало в последнее время в дикой пляске, то поднимаясь на пики эйфории, то падая в пучины самоедства и печали. А все из-за того случая на мосту. Так и стояла эта сцена перед глазами.
Он все не мог избавиться от сжигающего стыда за свою нерешительность. Приходит миг, и простой человек может изменить ход истории. Одним движением. Пусть это и будет стоить ему жизни. Но он малодушничает. И так и остается простым человеком, точнее, безвестной жалкой тряпкой. Ничтожеством.
Впрочем, возможно истолковать все иначе. Может, его жизнь важнее для той же истории, чем смерть ненавистного сатрапа. Может, он еще сделает что-то великое, и сама судьба отвела его руку, сохранив для чего-то куда более значимого.
