Не слышал такого и не читал. Кто-то из поэтов-декадентов. Они любили подобные пакости писать и сетовать на несовершенство мира. Эти пресыщенные буржуа и дворянчики предчувствовали гибель эпохи и страшно боялись, вплоть до суицида, наступления новой эры.
Дверь в «будуар» была открыта. Я остановился на пороге, оглядывая свою шайку-лейку. Картина была обычная и привычная. Папиросный дым. Жратва. Выпивка. Минор. Поэзия. В перерывах — рассуждения о судьбах мира. И полное морально-нравственное разложение.
Подумалось, что и внешне, и по сути они все походили на немного гротескных белогвардейских персонажей, каковыми их изображал пролетарский кинематограф. И был в них какой-то обреченный затравленный фатализм. Презрение к смерти и вместе с тем безумная боязнь ее. В общем, гремучий коктейль. Хотя, возможно, некоторые сложившиеся в моем сознании стереотипы я переносил на них.
Авдотья закончила читать стихотворение. Заработала аплодисменты от публики. И только после этого на меня обратили внимание.
— Все зажираетесь, когда трудовой народ голодает? — усмехнулся я, кивая на накрытый стол.
— Народ еще и не так поголодает, когда мы власть возьмем, — недобро и многообещающе отозвался Конторщик, немного осоловевший и понуривший свои борцовские плечи. — На нашем богоизбранном народе несмываемая вина за бунт против государя и единственно верного порядка бытия. Так что части этого народа предстоит вымереть. Быть повешенными. Расстрелянными. Четвертованными, — перечисляя виды казней, он явно входил в раж. Да, колчаковскому контрразведчику тут есть чем поделиться.
— Ну, политическую программу мы обсудим потом, — рассудительно произнес я. — Пока до ее реализации далеко. У нас дела сейчас не такие глобальные. Для начала нужно забрать взрывчатку.
— Когда, где? — тут же дисциплинировался Конторщик, и пьяная упрямая бравада слетела с него.
— Можайское шоссе, за городишком Кунцево. Там хранилище в заброшенной церкви. Сейчас схему нарисую.
— Вы нам лично не покажете место? — насторожился Шофер, нервно теребя свой легкомысленный ус тонкими пальцами.
— Не стоит всем вместе кататься. И так уже вопросы к нам возникают. А найти место нетрудно, — я взял со столика в углу карандаш и листок желтой бумаги. Аккуратненько вывел схему. Действительно, если знать, где искать, то проблем это не составит.
— И надо переместить груз поближе к объекту, — продолжил я. — Место подобрали?
— Есть в центре пара складов, — сказал Конторщик. — Мы их арендовали еще три месяца назад. Там все и разместим.
— Надежное хранилище? — внимательно посмотрел я на него. — Ищейки из ОГПУ туда случаем не набредут?
— Так захороним — ни одна псина не унюхает, — пообещал Шофер.
— Отлично. Сроки акции определены. Как доставляете груз, сразу приступаем к реализации.
— Вот это порадовали, — потер жадно свои твердые ладони, похожие на две лопатки, Сапер.
— Как же это очаровательно, — закатила глаза Авдотья. — Пусть сильнее грянет буря.
— Цитируете пролетарских поэтов? — насмешливо осведомился я.
— А буре все равно, кто ее описывает — пролетарий или монархист. Буря сметет все. В ней есть то, что живет в каждом человеке. И что он стыдливо прячет.
— Что же? — поинтересовался я, глядя в немного безумные глаза собеседницы.
— Всепоглощающая жажда разрушения, — ласково улыбнулась она. — Для человека нет ничего слаще, чем унижать и убивать другого человека. И разрушать плоды труда других людей…
Как освобожденному комсомольскому лидеру фабрика выделила Мирославу комнату с эркером в бывшем доходном доме. Коммуналка была огромная. В бесконечный извилистый коридор, заваленный тазами, лыжами, коробками и какими-то железяками, выходило штук двадцать дверей. И все время здесь царили столпотворение и галдеж, как на демонстрации. Но все же это был полноценный дом, с электричеством, водоснабжением, центральным отоплением и даже ванной.
Коля Шелест уже бывал здесь не раз и всегда вздыхал с завистью. Мирослав был хоть и начинающей, но номенклатурой. И Коля тоже был не против, когда они сменят власть, самому стать номенклатурой. Хотя тогда, конечно, он одной комнатой не обойдется. Тогда у него будет все — квартиры, автомобиль, комсомолки… Эх, мечты, мечты. Притом мелкобуржуазные, но такие приятные.
— Не споткнись, проходи, — проводил гостей до своей комнаты Мирослав.
Предложил рассесться по стульям, сам примостившись на продавленном диванчике, покрытом мятым постельным бельем.
— Ну что, собратья, — произнес он. — Пора выходить из спячки.
— А мы и не спали, — возразил Коля.
— Только дремали, — усмехнулся Мирослав.
Он еще раз обвел внимательным взором своих соратников. Да, крепкие ребята. И выглядели несколько иначе, чем остальные члены организации. Они были куда старше — Коле исполнилось позавчера двадцать пять, а Родиону стукнуло все двадцать семь лет. Школа жизненная у них богатая. Верность делу они продемонстрировали не почесывая языком, а в настоящих боях.
