Вожаку было понятно, что особого впечатления ни листовки, ни копия письма, ни скрытая агитация на пролетариат не произведут. Пока не произведут. Но капля камень точит. Сточит и сталинскую бюрократию… Но тут опять накатили сомнения. К чему себя обманывать? Всей этой пропагандой можно заниматься до глубокой старости без видимого результата. К результату ведут только жесткие меры, стальная решительность и полное самоотречение. А эти ребята на них способны?
Не способны они ни на что, кроме как восторгаться самими собой и своими подвигами. И чесать, чесать, чесать языком. Могут еще листовки копировать и раскидывать, да и то поджилки при этом трясутся. Нет, не соратники они, а массовка. И вовсе не самые дорогие люди, как только что он думал, а как бы и не балласт. А кто настоящий соратник? По-настоящему на поступок способны только двое из них — болтливый, но решительный Коля Шелест и злой молчун Родион Панарин.
Да, если делать дело, то только с ними. А дело кое-какое наклевывалось.
Эх, просто болью отдавались в душе Мирослава воспоминания о том проклятом моменте, когда бултыхнулся в воду его револьвер. Больше у него оружия не было. А без оружия ты вовсе и не революционер, а болтливая пустышка. Слово, не подтвержденное винтовкой, как облачко. Дунул ветерок — оно и развеялось. Сколько уже развеялось самых возвышенных и правильных слов, за которыми не следовали выстрелы. Взять те же библиотеки — это кладбища, где в многочисленных толстых томах похоронены слова, не подкрепленные пулями. Кому они интересны теперь, кроме историков?
Недавно Мирослав случайно встретился со своим бывшим сослуживцем. Добрели до шалмана, где было скупо с едой, но дефицита водки не наблюдалось. Сослуживец поведал, что уволен из войск ОГПУ, — было там неприятное дельце с вещевым имуществом. Но закончилось все для него благополучно, и он даже устроился в вооруженную охрану, которая стережет всякие второстепенные армейские объекты.
Мирославу, в общем-то, было все равно, что охраняет бывший сослуживец. Вербовать в организацию он его не собирался, зная его мелкую меркантильную суть. И тут после очередной рюмки собутыльник выдал такое, что правоверного троцкиста сразу зацепило. А зацепило его слово, которое он в последнее время воспринимал болезненно и за которое сознание цеплялось сразу — оружие.
После еще нескольких рюмок Мирослав расстался с бывшим сослуживцем. Расстался навсегда. Нечего теперь маячить вместе и привлекать внимание. Ведь в сознании революционера начал складываться радужный план.
Только для этого плана нужны исполнители. Верные, деятельные, готовые на поступок. И видел он пока что только двоих таких — Панарин и Шелест.
Распустив собрание, Мирослав попросил Колю задержаться еще на минутку. И заговорщически произнес:
— Дело есть. Не для всех. Только для самых доверенных.
Шелест приосанился:
— Что за дело?
— Не здесь. Заходи завтра вечером ко мне домой. Там обговорим накоротке.
— Заметано! — воодушевился Коля, которого всегда тянуло на лихой простор.
— И Родиона с собой прихвати. Он товарищ надежный…
— Все гуляют, — вздохнул топчущийся на Плешке комендант, показывая на горящие окна артельской конторки, из которых доносилась разухабистая песня «Дорогой длинною, да ночью лунною». Какой-то граммофон у них особенно громкий. Или просто так тихо и идиллично вокруг, что любой звук — как гром.
— Гуляют, Иосиф Антонович. Но без лишнего усердия, — отметил я.
— Знаю я их усердие. Однажды ночью перепились и голышом по Верблюжьей Плешке бегали. Эх, компетентным бы товарищам с ними разобраться.
— Компетентные товарищи давно указали, что артель — неотъемлемая часть социалистической экономики.
— Экономика есть экономика, — вынужден был согласиться комендант. — Но зачем голышом бегать?
— Да, это перебор.
— Вот и я говорю — компетентных товарищей на них не хватает.
— Может, обойдемся без них? — придал я голосу извиняющиеся и просительные нотки. Только бытовых разборов мне сейчас не хватало. — Мне с ними еще работать.
— Только из уважения к вам, потому как вы человек серьезный и обходительный, — снисходительно произнес комендант. — Пусть разлагаются. Время все на свои места расставит.
— Значит, печалиться не о чем, если время все расставит.
Все же переигрывают подпольщики с образом эдаких с трудом переходящих к новой жизни бывших нэпманов. Я по старинке считаю, что настоящий контрреволюционер должен выглядеть скромно. А эти специально на глаза лезут. И ведь не упрекнешь, что дураки. Конторщик вон в колчаковской контрразведке не последний специалист был.
Я поднялся по скрипучим ступеням. Граммофон затих. И теперь из «будуара» слышался заунывный, напевный голос Авдотьи:
