Авдотья перевела дух и насмешливо посмотрела на меня — мол, как тебе такое, господин моралист?
— Зинаида Гиппиус, — узнал я нашумевшие в свое время стихи.
— Именно, — немного удивленная моей осведомленностью, произнесла Авдотья. — Серебряный век. Вершина поэзии, познавшей бесполезность мира и человека в нем.
Ну да. Серебряный век русской поэзии. Душное декадентство. Во всем должна быть тайна. Красота. И тлен. Вот и превратились прекрасные дамы с затуманенным красивыми словесами сознанием в таких вот диких кошек, лижущих кровь с земли на просторах Гражданской войны. Всегда меня интересовал момент, когда эти высокопарные дворянско-интеллегентские романтизм и позерство превращаются в садистскую остервенелость, которой прославились такие вот далеко не малочисленные любители поэзии серебряного века в борьбе со своим народом?
— А вы не излишне жестоки? — спросил я.
— Жестока? — удивилась Авдотья. — Жестокой можно быть по отношению к живым. А они, все эти, вокруг нас… Они все мертвы.
— А вы?
— И я мертва. — Она помолчала. Кинула в рот конфету. Посмотрела на меня с прищуром. — Все мы мертвые. Но знаете, мертвые ведь знают толк в удовольствиях. Это еще один повод для них ощутить себя живыми.
Она привстала, и халатик соскользнул с ее плеча, открывая соблазнительную обнаженную выпуклость. Она повела плечами, понимая, какое сильное впечатление производит на мужскую натуру. Да чего уж, дыхание у меня слегка перехватило.
— А ты готов ощутить себя живым? — она подалась мне навстречу.
— Авдотья, у вас, если мне память не изменяет, законный муж, притом здесь, рядом, — строго произнес я, с отчаяньем осознавая, как просел мой голос. — Вы хотите устроить шекспировские страсти и сцены ревности? Как говорят в простонародье, ревнивый муж шипит, как уж. Зачем?
— Муж? — она картинно закатила глаза. — Вы хотите, чтобы я умерла от смеха?
— Да что же с Викентием Тарасовичем не так?
— Пусть это останется моим маленьким секретом. Потом сами поймете.
Что-то у них с муженьком определенно не в порядке. И «Ромео» только что на это намекал, тоже смеялся, как идиот. Тайны, секреты и секретики. Ну зачем мне это нужно? И так головной боли полно. А тут еще эта, с выпуклостями и недоговоренностями. Но надо что-то ответить.
— Тоже хотите поиграть со мной, как с мышкой? А потом? Придушить? — поинтересовался я, немножко подаваясь назад, чтобы избежать напрашивающихся объятий.
— Ну какая же вы мышка, Александр. Вы лев. А кошка ждет своего льва.
Вот и второе плечико халата пало, так что теперь Авдотья была обнажена по пояс. М-да, ситуация пикантная. «Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь».
И чего делать? Хотя и соблазнительно тоже податься вперед и все же ощупать все мягкости и выпуклости, со всеми надлежащими остановками. Но нет лучше способа подставить под угрозу операцию, чем затеять любовный треугольник в подпольной ячейке. Или уже четырехугольник, с учетом «Ромео»? А может, и целая звезда Давида, учитывая темперамент и неуемность дамы.
Отшить ее в категорической форме? И получить отверженную женщину, то есть нажить врага, который всегда будет мечтать воткнуть тебе нож в спину. Или примется интриговать и в итоге опять развалит все вокруг к чертям. Кроме того, недаром в моем личном деле значится «морально устойчив». Жене изменять у меня не было никакого резона.
И как разводить ситуацию? Эх, ну что, старик Станиславский, поверишь ты мне сейчас?
Я тоже подался навстречу даме. Поцеловал ее с ходу в шею. Потом провел ладонью по груди, ощущая, как молодая кровь, не соглашаясь с холодным разумом, вскипает в жилах. Потом, титаническим усилием собрав волю в кулак, отстранился.
— Хороша ты, Авдотья. Ох, хороша… Но до окончания операции никаких страстей…
— Почему? — обиженно спросила она, тоже переводя дыхание.
— Потому что так положено. Я начальник. Ты исполнительница. Мой приказ — это закон… Ну а после вознагражу по-царски. И упадем в такую пучину страсти, что ты забудешь обо всем дурном и страшном.
Глаза женщины погрустнели и повлажнели.
— Обещай, — опять прижалась она ко мне.
