Да, этой парочке довелось поучаствовать в знаменитой героической попытке смены власти 1927 года. Преданные делу мировой революции товарищи Троцкий и Каменев вывели на демонстрацию 7 ноября своих сторонников. «Повернем огонь направо против нэпмана, кулака и бюрократа» — реяли лозунги.
Дело, конечно, темное, но поговаривают, что Троцким были сформированы особые отряды для захвата важных объектов и отдельных номенклатурных лиц, а также достигнута договоренность о поддержке переворота некоторыми частями РККА. С коварной византийской изворотливостью проклятые сталинисты переиграли всех. Штурмовые оппозиционные отряды были тихо нейтрализованы. Нелояльные армейские части заперты в казармах. Колонны пламенных троцкистов, в которых шли и Коля с Родионом, двигались к Красной площади, чтобы водрузить на пьедестал власти истинных лидеров коммунистического движения. Однако по дороге схлестнулись с милицией и куда более многочисленными сторонниками существующей власти. Дрались троцкисты отчаянно, но были биты и рассеяны. А закончилось все тем, что сейчас Лев революции за границей в изгнании, его сторонники в подполье, знамя мировой революции осквернено. И Мирослав с товарищами пытается его снова поднять.
Ладно, прочь досужие рассуждения и воспоминания о былом, пора переходить к сегодняшним делам. И Мирослав перешел:
— Назрело обсуждение дальнейшей судьбы нашей организации. Нынешняя ее деятельность — это игры в песочнице. Мы же понимаем.
— Ну все же нельзя сбрасывать со счетов, что… — затараторил ершистый и постоянно на все возражающий Коля.
Но Родион ему не дал договорить, только мрачно произнес:
— Так и есть.
Он говорил редко и веско, в результате чего к нему всегда прислушивались.
— Только террор может сдвинуть этот камень, — отчеканил по слогам Мирослав.
— Не надоело кровь лить? — вдруг спросил Родион. — И так уже море пролили.
Вот от него Мирослав такого не ожидал. И саркастически осведомился:
— А напомнить тебе, что говорил товарищ Троцкий? «В условиях гражданской войны убийства отдельных насильников перестают быть актами индивидуального терроризма. Даже в самом остром вопросе — убийство человека человеком, — моральные абсолюты оказываются совершенно непригодны. Моральная оценка, вместе с политической, вытекает из внутренних потребностей борьбы».
— А ведь точно сказано! — аж подпрыгнул на стуле Коля.
Родион только недовольно пожал плечами и промолчал.
— Ситуация в стране сложная, — снова горячо заголосил Мирослав. — Крестьянство сломлено, на него надежды нет! Успешный индивидуальный террор, вызвав масштабный обратный террор со стороны власти, наконец, встряхнет пролетариат. Который и скинет эту власть.
Родион мрачно кивнул и жестом остановил Колю, хотевшего что-то возразить. И Мирослав продолжил:
— Террором должен заниматься каждый, кто может держать оружие.
— И у кого оно есть, — встрял Коля.
— Зришь в корень, собрат, — улыбнулся Мирослав. — Нам нужно оружие.
— Ну так пойди купи, — не успокаивался скептический Коля.
— Революционеры не покупают оружие, — наставительно произнес Мирослав. — Революционеры забирают оружие у врага.
— Конкретные предложения есть? — уставился на него вопросительно Коля. — Или опять воздух сотрясаем?
— Конкретное. Стоит начать с малого. И я знаю, где это малое плохо лежит, товарищи! — торжественно изрек вожак…
Был бы живописцем, написал бы с «Ромео» картину «Тоска и грусть» — настолько выразительно было сейчас его по-лошадиному вытянутое, но по-своему одухотворенное лицо. Он примостился на лавочке недалеко от здания правления артели. И он страдал. От него исходили мощные волны этого чувства — прямо излучал их в эфир и выражал готовность быть безутешным до конца времен.
Я подошел к нему и поинтересовался:
— Что, не сдается крепость?
«Ромео» поднял на меня глаза. В его взоре не было ни злости, ни агрессии, ни былого соперничества. Он только горестно вздохнул:
— Нет. А я… А она…
Еще глубже вздох. В синематограф не ходи — тут, на Верблюжьей Плешке, тебе и драма, и комедия, притом все совершенно бесплатно, даром и в любых количествах.
Мне этого влюбленного дурака стало искренне жаль, и я начал читать ему нотации:
— Давно ты должен понять, ну не твоя это дама сердца. Посмотрел на нее, порадовал глаз ее неземным силуэтом и иди дальше. Она тебя отвергла.
— Если бы отвергла. А то она как птичка. То хвостиком вильнет. То клювом долбанет. И вечно оставляет толику надежды, что еще немного — и сдастся.
— Был у нее, — кивнул я понимающе. — Выгнала.
— Взашей. Грубо так.
— Не бойся, что такая женщина, как Авдотья, откажет. Бойся, что приблизит. Она тогда, как паучиха, всего тебя высосет, один панцирь оставит. А ты парень видный, на должности. У тебя все впереди. Девки, молодые и красивые, гурьбой должны за тобой ходить.
— Вот именно — девки. А она… Она графиня.
— Не роняй себя, дружище. Не стоит.
— Да все понимаю. Но сердцу не могу приказать.
— Ты и мозгам приказать не можешь… Тем более как оно, с точки зрения социалистической морали, к замужней жене приставать?
— Замужней? Это с Викентием Тарасовичем?!
— А что там не то?
