— Ой, не могу, — нервно всхрюкнул «Ромео» и как-то слишком забористо рассмеялся.
Дальше погружаться в глубину местных страстей и интриг мне не хотелось. Поэтому я на прощание кивнул:
— Ну бывай… Обещаю твою графиню не соблазнять и не искушать.
— Правда? — как-то беспомощно посмотрел на меня «Ромео», только сейчас вспомнив, что вообще-то еще недавно держал меня за коварного соблазнителя и непримиримого соперника.
— Истинная. У меня с работниками «Революционных ткачей» только деловые отношения.
В правление «Ткачей» сейчас и лежал моя путь. Благо вся моя шайка отиралась там и днем и ночью, поскольку в этом помещении не только работали, но и имели каждый по своей жилой комнате, где были зарегистрированы. Даже Сапер, хоть и не являлся артельщиком, числился как квартиросъемщик с соответствующими записями в регистрационных талмудах.
В «будуаре» я застал Авдотью в том же виде, что и оставил. Она томно полулежала на кушетке. Только сейчас перед ней не было стакана с вином. Зато на пуфике лежала коробка с шоколадными конфетами «Ассорти» фабрики «Рот Фронт» Моссельпрома. Дефицит страшный, водится в таких местах, как распределитель ЦК в ГУМе, да и то редко. Голод еще не ушел окончательно, карточки на все. Сейчас не до шоколада и монпансье. Где же такое достать? Если только в профсоюзе, по страшному блату, просочиться поближе к кормушке.
— Мальчонка профсоюзный принес? — ткнул я пальцем в сторону коробки конфет.
— О да. Верный рыцарь… Он такой смешной и беззащитный. Его так приятно и легко изводить. Колоть. Оскорблять. А он все возвращается. Получает по мордасам и возвращается.
— А не боитесь, что от неразделенной любви он головой в омут кинется? — полюбопытствовал я.
— Это было бы достойное продолжение мелодрамы, — улыбнулась обворожительно Авдотья. — Дайте, что ли, даме прикурить.
Она вытащила из деревянной коробочки длинную сигарету, вставила в мундштук. Мне пришлось щелкнуть зажигалкой «Зиппо», которую я привычно крутил в пальцах.
Авдотья затянулась. А я поинтересовался:
— Не жалко парня?
— Мне? Жалко? Я же кошка. Играю с мышками. Они пытаются убежать, но я их останавливаю. А могу и придушить. У кошки может быть жалость к мышке?
— Вообще-то я считал, что вы человек.
— Э, нет. Давно стала кошкой. Еще когда с поручиком Каргиным, моим благоверным супругом, вместе скакали по Сибири, изводя большевистскую пагубу. Тогда я впервые поняла, какое это счастье — быть хищницей. И какое это неземное удовольствие — играть с жертвами… Это так забавно и волнительно. Находишь такого молоденького и страстного комсомольца. В темницу кидаешь. Все равно его под расстрел, но ведь можно и получать удовольствие. Даешь ему надежду. Прикидываешься очарованной им. Или его идеями. Обещаешь помощь. Он в ответ начинает что-то рассказывать. А ты, вместо организации побега, ломаешь ему кости. Лично. А он хлопает глазами, такой несчастный, обиженный. Потерявший веру в светлое и вечное. Ей-богу, это упоительное чувство — разрушать надежды у дураков. — Она вздохнула и посмотрела на меня выжидающе. — Не верите?
— Что кости ломали? — пожал я плечами. — Всяко бывает. Могу и поверить.
— И правильно. Потому что гражданская война. Потому что при ней можно все. В том числе выпустить из себя хищную кошку.
Конечно, во мне должна была бы зажечься праведная злоба и классовая ненависть. Я должен был бы дать зарок рано или поздно припомнить эти слова этой твари в другой обстановке. Но смысл? Она права. Гражданская война многих превратила в зверей. И повидал я таких великое множество. В том числе и особей женского пола из различных социальных слоев. Те особенно любили женщин расстреливать. Притом изощренно, с улыбочкой. Одна атаманша, помню, подойдет к толпе заложников. Обратится к какой-нибудь красотке: «Какая у тебя хорошая помада, подружка. Где брала?» Поворкует о парфюме и тряпках. А потом выстрел в живот.
Ладно, это отвлеченные мысли. Надо принимать факт наличия такого лютого зверья без эмоций. Просто бешеных зверей надо вовремя отлавливать и отстреливать. Чем успешно и заняты мы. Так что я только пожал плечами.
— Все достойные люди хищники. Все мы ждем своей войны, чтобы выпустить наружу нашу хищную суть, — продолжила она. — Вообще, человек — это грязь, налипшая на нашу планету. Хотите стихи про этого самого человека?
— А давайте, — согласился я, поскольку испытывал к стихам слабость, а Авдотья читала их отлично.
Она нараспев начала декламировать:
