— Я готов действовать хоть сейчас. Решительно и беспощадно.
— Молодец, — кивнул я.
Да, застоялся ты в стойле, Мирослав Ефимов, псевдоним Сансон. Завербованный военно-троцкистским центром и в последний момент перед крахом проданный, как бессловесный раб на галеры, Второму бюро Франции.
Встряхнув головой и вернувшись на грешную землю, Мирослав смахнул с табурета прямо на пол книги и проблеял:
— Присаживайтесь, товарищ!
Ну что же, в ногах правды нет, в табуретке — тоже, но зато есть отдых уставшим ходить ногам. И я пристроился поудобнее, глядя, как Мирослав в возбуждении мечется по комнате. Наконец он угомонился на диванчике напротив меня. И, как я и ожидал, потекла занудная исповедь о том, как он томился без дела. Как готов жизнь положить на алтарь мировой революции. Интересно, что бы он сказал, узнав про Второе бюро, в ящичках которого и лежит его досье? Там ребята вряд ли мечтают о мировой революции, зато любят цеплять на этот крючок наивных дураков.
Я строго и сурово потребовал от него отчет. Тут он и начал излагать, что не сидел сложа руки. Вел подрывную идеологическую работу. Сколотил организацию в составе пятнадцати человек. В общем, разлагает существующий строй как может.
— Как названа организация? — требовательно спросил я.
— «Путь Ильича».
Ну прям как колхоз назвали. Я сдержал усмешку и похвалил подпольщика-троцкиста. Мирослав расцвел, как летний цветок на клумбе.
Интересно, чем именно он так ценен для Птицееда, что пришлось идти с ним на срочную встречу? Запутавшийся в беспорядочных мыслях, сверхценных идеях, истериках, уже и не такой юный человек, которого пригрели и охмурили фундаментальные троцкисты. На первый взгляд слишком опасным он не казался. Ну нервный, ну слегка чокнутый — или не так уж и слегка. Мало, что ли, чокнутых? Хотя я много имел дел с такими вот неврастеничными субъектами. И знал, что именно они и есть наиболее опасные существа. Для фанатиков нет тормозов. Жизнь чужая или своя не значит для них ничего. И не столько важны какие-то их профессиональные навыки, физические кондиции, боевой опыт. Похоже, этот был как раз из той породы.
Он все трещал о своих чувствах, опыте борьбы, о своих достижениях. Потом перешел к провалам и сразу стал удрученным.
— Я до сих пор не могу спать ночами. У меня был шанс. И я его упустил! — трагично произнес он.
— Не все шансы реализовываются, — мудро отозвался я.
— Но это исторический шанс. Он прошел мимо меня. Он был на расстоянии вытянутой руки. А я не смог. Испугался… Нет, скорее растерялся. И упустил! — Он так треснул себя по ноге, что я испугался — сломает ведь, как мне его потом в дело пускать — на костылях? Интересно, что же за исторический шанс он упустил?
Тут он мне подробнее изложил историю этого своего удивительного шанса. И мне сразу как-то поплохело, неприятный нервный озноб пополз по коже. Оказывается, этот кретин недавно едва не пристрелил Сталина!
Нет, надо что-то делать с охраной первых лиц. Куратору все изложу. У него есть выходы наверх, пусть что-то решают. Фактически судьба всей страны во многом сегодня зависит от одного человека. Слава богу, этот Сансон все же еще имел хоть какие-то тормоза, пусть то был и обычный страх.
Мирослав тут же поспешил меня переубедить:
— В следующий раз все будет иначе. Я смогу.
— Нет, дорогой друг. Отныне ты делаешь что-то только с нашего ведома. Понятно?
— Понятно, — с готовностью произнес Мирослав. А потом с какой-то детской потаенной надеждой на чудо спросил: — А вы Троцкого видели?
— Видел, — кивнул я.
И не соврал. В Гражданскую меня, мальчонку несмышленого, родителей которого жестоко казнили беляки, приютил ставший для меня и домом, и защитой полк РККА. Во время пребывания там и видел этого Льва революции — век бы его не видать, ирода. Уже тогда, еще ребенком, я понял — вот как она выглядит, погибель и разруха. На каком-то дьявольском, огромном, пышущем паром и разбрасывающем искры бронепоезде, окруженный своей карательной командой, готовой ставить к стенке кого угодно — хоть своих, хоть чужих. Хотя тогда он был на высоте, считался чуть ли не спасителем молодой советской республики, отцом Красной армии, но я ощущал в нем зло.
Конечно, всего этого его фанатику не скажешь. Поэтому я воодушевленно произнес следующее:
— Товарищ Троцкий считает, что сила нашей правды в том, что она живет в каждом из нас. И в готовности отдать за нее все. В том числе жизнь.
— Я не дрогну ни на секунду. И погибну, как истинный сын революции. Приказывайте.
— Тут не беспокойся. Прикажем, — заверил я. — В твоей организации есть верные, готовые на схватку и риск люди?
Мирослав горестно вздохнул:
— Были. Теперь нет.
— Что с ними произошло? — обеспокоился я. Если часть его команды повязали, тогда возникает совсем другая и абсолютно мне не нужная позиция на игровой доске.
— Николай Шелест. Считал его надежным, как крепостная стена. Только крепость оказалась из соломы. Струсил. Перед самым делом.
— Бывает и такое.
— Второй. Родион Панарин. Казался еще надежнее. Перед делом не струсил… Но во время дела проявил факт малодушия, а потом и предательства.
