— Значит, у тебя чекисты в товарищах, — резюмировал я. — Ну тогда не обессудь!
— Какие чекисты? Ты что мелешь? — привстал с места Конторщик, от избытка чувств уже не обращая внимания на выразительно смотрящий на него зрачок ствола.
— Ну, давай, кинься на меня. Умри достойно, — улыбнулся я хищно.
— Да я…
— Да хватит якать! — резко кинул я. — Лучше посмотри, что у него за подкладкой зашито.
Напряжение звенело, как гитарная струна. Сейчас решалось все — продолжать операцию или вязать этих гавриков, закрывая доступ к Птицееду. Надежда у меня была на то, что Шульга не изменил своим привычкам.
С каким-то стариковским кряхтением Конторщик нагнулся над телом Охотника, из которого улетучились последние остатки жизни. И начал ощупывать подкладку потертого твидового пиджака. Что-то нащупал. Резким рывком разорвал подкладку.
Вот оно! Шульга остался верен себе! Он, хитрец, всегда подстраховывался.
Конторщик открыл красную книжицу и начал читать вслух:
— «Удостоверение. Уполномоченный ОГПУ по Донскому району Северо-Кавказского края…» Это как?
Ну как бы тебе помягче сказать. Это называется документы прикрытия. Фальшивые насквозь, но эффективные, когда тебя неожиданно выдернут на проверку. Советская бюрократия — это сила. Бумажкой всегда можно отмахаться. Особенно бумажкой из ОГПУ. Если, конечно, за тебя не взялись всерьез. Но объяснять это, понятное дело, я не стал. Только выдал публике свою версию:
— Встречались мы с этим вашим сослуживцем на Украине пару лет назад. Столкнулись на узкой тропиночке, да так, что с трудом разошлись. Я тогда еле ноги унес от ОГПУ. И вот снова повидались с чекистским агентом, который нас тогда сдал.
Конторщик посмотрел на тело своего бывшего сослуживца. И по лицу проскользнула тень озадаченности. А потом и злости.
— Это ваше счастье, Викентий Тарасович, что он вовремя подох, — произнес я, опуская револьвер, поднимая опрокинутую в пылу борьбы табуретку и усаживаясь на нее. И не забывая контролировать поведение всей шайки — мало ли кому из них что в голову стукнет.
— Что, простите? — непонимающе посмотрел он на меня.
— Счастье в том, что он о вас нынешнем мало что знает. Ни адреса, ни фамилии у него нет. Ведь это так? Вы мне правду говорили? — пробуравил я его взором.
— Не знает, — уверенно произнес Конторщик.
— Надеюсь. От этого наша жизнь и выполнение задания зависит, — теперь уже тоном ниже, даже как-то скучающе, пояснил я. — Так сниматься нам с нашей базы и искать укрытия? Или нет?
— Не знает ничего, — повторил он.
— А здесь вы не светили своей истинной личиной, когда дом подбирали? — Я оглядел свою шайку-лейку, принимая решение.
— Нет, — встрял в разговор Шофер. — Тут нас никто не знает. Документов при съеме дома не спрашивали. Не найдут.
— Вот и отлично, друзья чекиста, — я убрал «наган» в карман — пригодится. — За собой прибрать. Дом поджечь. И уходим.
Конторщик кивнул с пониманием. Шок и растерянность ушли. К нему вернулась деловая собранность, которая позволила ему много лет руководить ячейкой и выполнять самые деликатные задания из-за рубежа.
Ну что же, посчитаем, что критический момент преодолен. Притом без потерь — ну не считать же за таковую безжалостно мной зарезанного, как подсвинок, государственного преступника Шульгу. Занавес не рухнул на головы артистам, хотя и висел на ниточке. Представление продолжается…
Визиты, визиты, визиты. Я продолжал делать то, чем и должен заниматься эмиссар из-за рубежа — расконсервировать замороженную агентуру. Собирать ее в кулак. И готовить для удара.
Вчера уже был один такой визит. Невзрачный служащий одного из промышленных наркоматов при виде меня даже как-то посерел. Он уже давно не ждал визитера оттуда, из своего прошлого. Бывает, что в шоке от таких гостей люди бегут сдаваться в ОГПУ и писать покаянные письма. Но этот вряд ли побежит. Много наворотил в свое время на Украине. Есть что ему припомнить. Тем более сейчас от него не требовалось никого убивать и ничего взрывать. От него ждали информации о состоянии советской промышленности, в том числе обо всем, что связано с обороной.
Он пообещал делиться сведеньями. Притом в конце разговора, подкрепленного мной горстью золотых червонцев и пачкой советских дензнаков, даже преисполнился энтузиазма. Желание насолить советской власти и посодействовать ее обрушению у него никуда не делось. Просто было удачно спрятано под повседневной маской замшелого советского бюрократа, такой чернильной душонки, которую и подозревать в чем-то грешно.
В общем, проговорили мы порядок связи и передачи сообщений. На том и расстались, вполне довольные друг другом.
Сегодня мне предстояло перейти от скрытых белогвардейцев к пламенным коммунистам, во всяком случае, они себя таковыми считают.
