— Нет, — покачал Янош головой. — Но это у крайнего ограждения. Там только высокий забор из проволоки и патрульный коридор, по которому ходят немцы.
— С собаками ходят?
— Нет, без собак, просто пеший патруль. Там много узников работает у проволоки, и собаки просто сходят с ума, рвутся с поводков. Командир батальона охраны разрешил патрулям ходить без собак.
Канунников ждал командира неподалеку. Его задачей было наблюдение за улицей, он должен был вовремя предупредить о возможной угрозе. Романчук подошел к Сашке и оперся спиной о кирпичную стену, даже глаза закрыл. Лейтенант ждал, не задавая вопросов. Кажется, все не так страшно. Неужели Янош смог что-то сделать, неужели получилось?
— Света жива, Сашок, — наконец открыл глаза Романчук и посмотрел на своего помощника. — Ее узнали по фотографии, которую я показывал, с ней разговаривали, намекнули, что мы рядом. Бедная девочка, она, говорят, так плакала, когда слушала!
— Где она, Петр Васильевич, в каком блоке?
— В сельскохозяйственном, с работницами, — ответил капитан. — Никто не знает, что она дочь командира, иначе бы она была уже в блоке «С», а оттуда не возвращаются.
— Я знаю, — мрачно согласился Канунников. — У рабочих на производстве и питание лучше, и медицинское обслуживание кое-какое есть. Военнопленным и не снилось такое обращение. А лагерь разрастается. Столько новых территорий огородили! Опять целую деревню отселили из зоны лагеря. Раньше только фабричные корпуса и старые польские и австрийские казармы огораживали, а теперь и деревянных бараков настроили для новых узников. Целый город построили — город Смерти!
Вечером, когда партизаны собрались в подвале у пани Агнешки, чтобы обсудить план спасения Светланы, послышался условный стук. Значит, надо замереть и не дышать. К хозяйке кто-то пришел. Неужели обыск? Мужчины сжали в руках оружие и с тревогой стали смотреть вверх и прислушиваться. Но это был не обыск. Открыв дверь, Анна увидела на пороге Карла Вагнера.
— Не ожидали, пани Агнешка? — сквозь зубы процедил немец, по-хозяйски вошел в дом и по пути властно провел рукой по бедру женщины. — Надеюсь, вы одна? Вы знаете, что я не потерплю измены!
— Карл, как можно? — игриво усмехнулась Анна. — Проходите! Конечно же, я вам рада. Хотите выпить?
Анна говорила, стараясь мило улыбаться, старясь скрыть подкатывающее к горлу омерзение. Там, внизу, люди, неужели он пришел проверить или просто снова ради того, чтобы уложить пани Агнешку в постель? Анна очень боялась, что ее сейчас начнет трясти от страха и брезгливости. Но молодая женщина понимала, что жизнь ее русских товарищей в ее руках, все зависит от нее, от ее поведения, от того, как она играет свою роль. Как же трудно сдерживаться, как же трудно держать себя в руках: не взять на кухне нож и не вонзить его в горло этого ненавистного эсэсовца или достать пистолет и застрелить его. Просто смотреть ему в глаза, смотреть на его гадкую похотливую улыбку и стрелять, стрелять! Видеть, как он падает, как кровь заливает полы, а тело перестает шевелиться.
— Налей мне «Duch Puszczy», — потребовал немец и сел на диван, вытянув длинные ноги в начищенных сапогах. — Устал я сегодня! Может, дух вашей пущи придаст мне силы.
— О, Карл, одну минуту! — засуетилась Анна и упорхнула на кухню.
И снова желание отравить, зарезать, но нет, надо терпеть, надо помогать своим товарищам. Там же Сашенька внизу, в подвале. Я должна быть сильной! Анна поставила на поднос графинчик «Духа пущи», как часто называют в ресторанах национальный пятидесятиградусный самогон. В народе его чаще называют «бимбер». Еще пара тонких кусочков ржаного хлеба, розетка с утиным паштетом и немного ветчины. Вагнер молча кивнул и сегодня даже не стал заставлять хозяйку пить с ним. Он сам налил себе в рюмку самогона и опрокинул его совсем не по-немецки. Закусывая, глядя на хозяйку слезящимися от крепкого напитка глазами, немец начал рассуждать:
— Все вы хотите жить, все. Так устроена природа, что каждый хочет жить. И немцы хотят, и я хочу. А что для этого надо? Пространство!
Карл снова выпил, а Анна смотрела на него, стараясь выглядеть как простая баба-дура, пропуская мимо ушей его философию, такую гнусную и грязную. Про пространство, которое нужно освобождать, про туземцев, которым все равно где жить, про их низкие духовные потребности. Много чего плел немец, и его лицо от выпитого становилось все краснее и краснее. И Анна больше всего боялась, что сейчас он, напившись, полезет к ней снова. Но Карл не полез, он посмотрел на часы, нахмурился, плотно сжав тонкие губы, и решительно поднялся с дивана.
— Мне пора, пани! Дела, дела…
