Неделю спустя батальону Вострицкого приказали занять ещё одну позицию: возле озера.
Выставили “глаза”.
В первый день на той стороне никакого движения так и не обнаружили.
Во второй, к вечеру, приметили движение.
Спросили у комбата добро, – он подумал и решил: “А давай!”. Тем более, что выяснилось: Водяной – местный, с деревни за озером, и может здесь с завязанными глазами бродить.
Водяного забрали у Вострицкого и перевели на усиление во взвод разведки.
Разведка ушла с утра, и вернулась к полудню, приведя двух с перекошенными от обиды лицами бугаёв: рты щедро и криво, второпях, перевязаны скотчем.
Бугаи были мясные, пахнущие животным, помятые – они рыбачили, напились и заснули; дальше – вот.
При них были автоматы с подствольниками, и по десять гранат у каждого – рыбу собирались глушить.
Один всё время озирался, словно искал знакомых. Второй, напротив, смотрел под ноги, будто считал шаги и боялся сбиться.
Не доходя до штаба тот, что смотрел под ноги, рухнул на землю и, мыча, вытаращил полные слёз глаза.
Сорвали скотч с головы – его вырвало желчью.
Дождались, когда отплюётся. На подбородке осталась слизь – Вострицкому показалось, что с рыбьей чушуёй; но не ел же тот рыбу сырой?
Утереть подбородок пленный не мог – руки оставались связанными.
Вострицкий поймал себя на мысли, что хотел бы умыть это заплёванное лицо, – но его б никто не понял.
Спасла повариха – Надюха, хорошая баба под сорок, ещё красивая, – спокойно подошла, скомандовала разведке: “Стоять!” – и вытерла пленного тряпкой. Тот – пережидая – зажмурился.
Кажется, он не вполне понимал, что происходит.
Комбат при виде бугаёв захохотал: коротким своим – внезапно начинавшимся и столь же резко обрывавшимся – смехом; но это и правда было смешно: четверо пленных за неделю.
Спецов на этот раз не торопились вызвать: надо было сначала самим разобраться – что там за позиции напротив; а то увезут добычу – и с концами.
Бойцы – кто не на позициях – снова торчали у штаба, курили, ждали вестей.
Спустя три часа вышел начштаба – привычно хмурый. Ни с кем разговаривать не стал – уселся на свой битый со всех сторон “Рендж Ровер”, и уехал.
Следом – как из бани – выбрел связист: потный, глаза от удивления косят.
Его взяли в оборот, отвели за ближайший кустарник, прикурили настоящий “Парламент”, сунули в зубы – вынудили расколоться.
Сказал: оба – из добробатов, у одного – мобила, пароль не хотел давать, начштаба ему удавку на шею накинул, убедил назвать цифры – оказалось: год рождения и две шестёрки.
В мобиле нашли с полсотни фото и видео. На одном пленного ополченца заставляли крикнуть “Слава Украине!” – он отказался, его некоторое время били резиновым шлангом по лицу, потом застрелили. На другом – эти двое, и ещё дюжина камуфляжных сидят в церкви, одни – бухают, другие насилуют девку; девка визжит.
К ночи явились спецы, увезли и этих.
Спустя три дня – когда все разговоры были переговорены – Водяной с Фугасом под присмотром Вострицкого выгружали гуманитарку: хавку, форму, электрические чайники, посуду. Подарки подвёз проверенный уже гуманитарщик по фамилии Суворов на своём “Патриоте”. Суворова давно знали и пускали на позиции.
Настроение у всех было – как всегда при разгрузке гуманитарки – счастливое. Суворов, пользуясь случаем, трижды уже фотографировался: сначала с Водяным, потом с Фугасом, потом с обоими. Бойцы охотно позировали, делая суровые (по мнению Вострицкого – смешные) лица.
Явился начштаба, выкатил рачьи глаза и велел всем убраться в течение одной минуты, а машину загнать за домик.
Суворов тут же уселся в свой “Патриот”.
– Под личную ответственность, – сказал начштаба Вострицкому. – Чтоб Суворова – пока гости не уедут – никто не видел.
– А чего случилось-то? – спросил Вострицкий.
– Даявротнеибу, – не глядя на Вострицкого, ответил начштаба. – Ничего хорошего, как обычно.
Суворов переставил “Патриот”, и Вострицкий поспешно отвёл его в свой домик.
– Вот чайник, вот хлеб, – показал Вострицкий. – Вот даже масло есть. И варенье. Готовь бутерброды, я сейчас вернусь. Если начнут стрелять – в подвал. Там есть свет… Только, прости, запру снаружи, ладно?
– Я всё понимаю, всё понимаю, – дважды повторил Суворов и улыбнулся. – Будут стрелять – в подвал. Бутерброды с маслом. Варенье. Ничего не перепутаю.
Вострицкий тоже улыбнулся и мягко прикрыл дверь.
Он догадался, кто сейчас явится.
Да, это были спецы, на всё тех же джипах. За ними еле поспевал, с надрывом выползая из пыли, ослепший УАЗик комбата.
Комбат выскочил из машины с вытянутым и посеревшим лицом.
Джипы развернулись красивыми мордами на выезд. Из джипов вышла разнаряженная охрана.
Чуть погодя и будто нехотя из первого джипа выполз их, видимо, старший.
– Ну? – спросил старший у подбежавшего комбата. – Задача ясна? Действуй.
Из одного джипа вышли те двое, что сдались сами Водяному и Фугасу. Они были в форме, но со споротыми шевронами и без оружия. Всё такие же спокойные.
Комбат велел своему водителю сбегать к УАЗику.
Тот поспешно вернулся с разгрузками, с двумя, без магазинов, автоматами, – и вопросительно посмотрел на комбата.
