– Отдай, – кивнул комбат на украинцев.
Боец передал им стволы и вещи.
Те тут же накинули разгрузки и повесили автоматы на плечи.
Всё – бесстрастно, машиноподобно.
– Пистолеты ещё были, – негромко сказал один из них, глядя комбату не в глаза, а куда-то в область то ли шеи, то ли груди.
– И ножи, – хмуро сказал второй.
– Всё отдадим, у меня в машине, – скороговоркой ответил комбат.
Вострицкий понимал, что делать ему тут нечего, – чувствуя, что его едва ли не за шиворот оттаскивает от всей этой суеты личный ангел. Но всё равно, как пристывший, стоял поодаль; рядом – Водяной и Фугас.
– Брось сигарету, – велел Вострицкий Фугасу; хотя тут была не российская армия, и курить при офицерах не воспрещалось, но что-то подсказывало: сейчас лучше никого не раздражать.
Фугас сигарету не выбросил, но спрятал в руке, и, расправив плечи, вытянулся, сотворив постное лицо.
– Шнурки завязал бы, – заметил Вострицкий, скосившись на берцы Водяного. – Что ты, бляха, как этот…
– Так порвались совсем, тащ командир. Вы ж обещали с гуманитарки мне выдать, – негромко сказал Водяной, прищуренно следя за происходящим.
В одном из чёрных джипов опустилось стекло, и сидевший там человек недовольно спросил:
– Готовы, нет? Выгружаем?
Ему явно хотелось как можно скорее отбыть прочь.
Стоявший на улице спец посмотрел на комбата.
Комбат оглянулся на начальника штаба.
Начштаба зыркнул рачьими глазами и крикнул:
– Вострицкий! Взять двух бойцов и сопроводить пленных.
– За мной, – сказал Вострицкий Водяному и Фугасу, хотя не очень понял, кого ему придётся сопровождать: не этих же, которым вернули оружие? – да и куда их сопровождать – обратно к украинским позициям?
Фугас замешкался – сделал, отвернувшись, три затяжки подряд, – и нехотя выкинул сигарету в траву.
Спец всё это заметил и брезгливо скривился.
Дверь одного из джипов открылась и оттуда, понукаемые охраной, вылезли двое бугаёв, – те, что были взяты разведкой на рыбалке.
У этих оказались перемотаны скотчем руки за спиной – и, судя по всему, совсем недавно: скотч был свежий, тугой, надёжный.
На лбу одного из них набух яркий шрам.
“Вот кого”, – догадался Вострицкий.
Он оглянулся на рачьи глаза начальника штаба: куда?
Тот кивнул головой: туда.
По соседству со зданием штаба стояли стены недостроя; видимо, накануне войны там начали возводить новую твердокаменную администрацию – покрепче и пошире, – но не успели.
Вострицкий почти обо всём уже догадался, но верить себе не желал.
Сбывались какие-то самые омерзительные его детские сны, в которые он больше никогда не хотел попасть.
Отходя, он услышал, как комбат велел своему водителю:
– Дай по магазину каждому.
Сделав несколько шагов, Вострицкий оглянулся: да, так и есть, – украинцам выдали по магазину.
Те сразу же вставили магазины в свои автоматы.
На их лицах не сдвинулась ни одна мышца.
Водяной и Фугас поставили бугаёв к стене. Сами встали поодаль, глядя то на Вострицкого, то на спины бугаёв.
Подошёл комбат и с ним двое украинцев.
Комбат указал глазами Фугасу и Водяному: отойдите.
Те, с излишней даже торопливостью – словно могли не успеть, – поспешили в разные стороны.
Вострицкий, хотя ему ничего не угрожало, тоже зачем-то сделал шаг назад.
Он очень боялся, что ему прикажут командовать всем предстоящим.
Суетясь глазами, Вострицкий снова увидел расхлябанные ботинки Водяного.
Если бы левый, изуродованный кожной болезнью ботинок был завязан – может, он смог бы скрепить расползающийся мир? А так – всё распадалось.
– Хлопцы, это чего будет? – высоким обиженным голосом спросил один из бугаёв, но не оглянулся, чтоб увидеть ответ, а, напротив, вжал голову в плечи.
Комбат кивнул серым лицом, глядя куда-то на полуденное солнце.
Украинцы, как заводные, почти одновременно сняли свои автоматы с предохранителей, поставив – тоже одновременно – на автоматическую стрельбу, дослали патроны в патронники, – звук прозвучал дуплетом, – и, не дожидаясь команды, короткими, в три патрона, очередями, убили двух людей у стены.
Одному три пули угодили под левую лопатку, ниже на пол-ладони.
Второму три пули ушли в затылок. Напротив его лица, и чуть ниже – на каменной стене – осталась кровавая размазня.
Первый упал на бок, и немного подёргал ногой, как бы отплывая, и отталкиваясь от земли. Второй завалился на спину, – часть его лица прохудилась и отсутствовала: совсем не было носа и верхней губы: голова лаяла.
Тут же – выверенными движениями – украинцы поставили автоматы на предохранители и накинули их на плечи.
Оружие в их руках казалось очень лёгким.
– Можем идти? – спросил один из них, не глядя ни на кого.
– Вострицкий, – приказал комбат отчего-то простуженным голосом. – Проводи. Это теперь бойцы нашего батальона, твоего взвода. У вас ведь там есть место… В твоём домике будут жить.
Капитан Лесенцов поселился с женой и дочерью неподалёку от площади Ленина, в доме с кофейней.
Город находился в осаде уже третий год.
Кофейня не закрывалась даже в самые тяжёлые недели: когда рушились под бомбёжками целые дома, и накрыло трамвайное кольцо, где сгорели два вагона, полные пассажиров.
