Бог послал Филарета Русской Церкви, чтобы пред теми днями, когда умножатся лжеучения, отлить содержание Православия в металлические незыблемые формы, ясности очертания которых нельзя закрыть никакими чуждыми придатками от глаз тех, кто прежде всего станет искать в жизни верности своей Церкви... В своих бесчисленных трудах, — продолжает Сумароков, — митрополит Филарет выразил в полноте все истины Православия, дав современной и будущей России основанный на многовековом опыте церковной жизни и в творениях всей совокупности учителей церковных совершенный кодекс того, “како веровати”»141.
Таким образом, отрезок времени, проведенный митрополитом Филаретом на кафедре Московской, может быть назван филаретовским веком. И если в свое время Санкт-Петербургский митрополит Гавриил, возобновитель монастырей, последователь святоотеческого учения о внутреннем делании, посеял повсюду семена этого учения, то содействие и внимание со стороны митрополита Московского Филарета во многом благоприятствовало произрастанию этих семян.
Мы здесь пытались обрисовать Филарета как гениального церковного деятеля, но мы оставили в стороне его столь же великий дар церковного оратора и проповедника. Вот как В. Н. Лосский в кратких и сжатых словах касается этой темы.
«Не будучи до сих пор канонизованным142, Филарет Московский принадлежит к великой линии епископов-богословов, которых Церковь прославляет, именуя их отцами. Действительно, можно сказать, что он был отцом богословской мысли в России.
После екатерининского века просвещения, после смущения от “религии сердца пиетистов”, Филарет обращается к мысли, призывая ее исследовать бездонные тайны Откровения. “Христианство не есть юродство или невежество, но Премудрость Божия”. Подобно самым величайшим между отцами Церкви, он настаивает на необходимости богословского рассуждения, на бдительности мысли, которая должна приступать без страха к разрешению умственных затруднений. Проповеди Филарета напоминают гомилии св. Григория Назианзина своим богословским богатством, также св. Василия — безупречным мастерством, которым он сдерживает полет своей мысли, требуя от нее точной меры. В классической своей проповеди на Великий Пяток (1816) Филарет развивает свою любимую тему — искупление. После рассуждения о Кресте, воздвигнутом “ненавистью иудеев и буйством язычников”, он переходит к поклонению Кресту как символу Божественной любви, укорененной в предвечном святилище Святой Троицы. Это
Обычный день митрополита рисует нам Н. В. Сушков. «День его был насыщен до отказа. Когда он отгоняет сон, когда уступает сну, т. е. в каком часу прерывает труды, молитвы, бдение и в каком покидает ночное ложе, — этого никто не знает. После утрени и обедни — чай. После чая служебные занятия, доклады письмоводителя, объяснения с просителями и т. д.; к двум или трем часам пополудни кончен труд питания: легкий, неизысканный обед. После обеда час-два отдыха, а отдыхом называется чтение книг, газет, журналов. После такого отдохновения — опять дела, переписка, доклады. Два дня в неделю — вторник и пятница — работа с обоими викариями, независимо от частых с ними занятий и утром и вечером по другим дням. Если бы возможно было исчислить время, которое употребляется им на личные и письменные сношения по епархии и консистории с духовенством, с ректорами и инспекторами Духовной Академии и семинарии, с начальствующими в мужских и женских обителях, с благочинными и членами разных учреждений, не говоря о переписке с Синодом, с наместником Троице-Сергиевой Лавры, с епископами и частными лицами, да если присовокупить к этому частое служение, соборное и домашнее, освящение церквей, приготовление проповедей, встречи царственных посетителей, испытания воспитанников Академии и семинарии, посещение светских училищ и т. д., то сколько же остается досуга на успокоение от забот, на пищу, сон и редкие беседы с посетителями. Как кратка его ночь!»144.
Внешний облик митрополита Филарета рисует нам его викарий епископ Леонид (Краснопевков). «Вчера долго молча смотрел на него, когда он рассматривал каталоги, и стоял перед ним. Пройдут века: имя его вырастет необыкновенно. Мысль будет искать в прошедшем его великого образа, и счастлив тот, кто увидит его несовершенный портрет, а я, недостойный, стою от него в полуаршине и смотрю на эту чудно-правильную, кругленькую головку, покрытую редкими, мягкими темно-русыми волосами, на это высокое, выпуклое чело, этот резко очертанный нос и дивно-правильные губы, на эти бледные, худые, осанистой бородой покрытые щеки. Под прекрасно очеркнутыми бровями не вижу его глаз, но замечаю, что какую-то особенную выразительность придает его благородному лицу эта черепаховая оправа очков»145.
