его напоминает; больше он похож на возлюбленную женщину или
контуры черепной коробки возлюбленного — изведанный и лишь нам
подчиненный город.
240
Нежность к мертвым
вижу дверь, я уже знаю, подойдет ли к ней мой ключ. Он не
подойдет, я знаю, та дверь должна чем-то отличаться от…
– Еще кофе…
– Извини.
– Продолжай, – разрешаешь ты, мы вновь остаемся одни,
но скоро тебе принесут кофе, и это похоже на моменты, когда
сон разрывается и мое движение путается в одеяле.
Иногда город теряется в шуме, в клаксонах, столицах, об-
растает ненужными и лживыми подробностями, которые я
интеллектом пытаюсь вплести в него. Он становится озером с
мусором моих объяснений, он лишается своей искренней ин-
туитивности. Тогда — в его водах я тоже вижу людей и потаен-
ные двери; люди плавают в своих повседневных одеждах и
обсуждают сырость, а двери вмонтированы в пузыри воздуха,
поднимающиеся с темного дна к поверхности, и это похоже на
витрины магазинов и однодневные предприятия, быстро стре-
мящиеся к своему угасанию. Вот видишь, наши категории
вторгаются туда, и город — шумит поправками к каким-то за-
коном, весь мой мусор заполняет его воды, отравленные реки
течением все дальше и дальше уносят от меня волшебную
дверь.
– Я хотела сказать…
– Тебе скучно.
– Я хотела сказать, что выхожу замуж.
– Хорошо. Помнишь, как ты сидела у пса и думала, что
это твой жених? Плакала над его раной.
– Мне было семь.
– Ну и что… разве ты больше не ищешь дверь или у тебя
нет ключа?
Я говорю, что художник не создает; он лишь разворачивает в раз-
ном освещении и выбирает новые ракурсы. То, что он всегда описыва-
ет чудовище. Спящее на дне, в омуте. Античную статую с пустыми
глазами. Какую-то завораживающую смерть, зияние. Художник — это
тот, кто вместо отражения, видит в зеркале Жан-Поля Сартра; завя-
зывая шнурки, – Амстердам», – и ты отвечаешь мне, что я старомо-
ден, обожаю свою начитанность, и на платье твоем узор из кругов и
ромбов, а мне кажется, что круги — это головки репейника, кусающие
твое платье.
241
Илья Данишевский
…только купленный в «Тиффани»; она предательски дале-
ка, я вижу ее в репье, коронованная его зубами, розовые серд-
цевинки репейника блистают в ее волосах; красота эта обвен-
чана с клоками выдранных волос, обмотана ими, уничтожена в
памяти многими сотнями парикмахерских салонов; эта красота
ее волос с рубиновыми и немного светяще-гнилого цвета серд-
цами репья… по тому, как приходит ко мне сон, можно предви-
деть и содержимое города; он будто разделен и вобрал в себя
множество моих домыслов о нем и распахивает свои ответы на
мои вопросы. Мучительные ночи, когда погружение сопряжено
с меланхолией — чаще показывает мне осень; улицы заметены
листвой, а еще я вижу, как ветер подхватывает черепицу и
кидает мне под ноги, и тотчас я понимаю, что это не черепица,
а листья. Бархатистые шлейфы белоснежных ленточных червей
в волосах дамы на осенней площади. Она обнажена, но репьи,
впившиеся в ее кожу тут и там, скрывают от меня всю дели-
катность ее положения; я не разглядываю ее наготу, глаза мои
прикованы к подвижности ее волос, оживленному белоснежно-
му движению ее лент — будто первый отклик зимы — а потом я
смотрю в ее лицо, оно так контрастно, но по пробуждению его
черты рассыпаны и равно рассеяны вдоль всей поверхности
моих воспоминаний. Она спросила «который час?», и прядь
над правым ухом шевельнулась, узкомордый червь прополз
оттуда вдоль резной поверхности ее раковины и, положив свое
лицо на трагус, сказал, что «три часа, как полночь миновала»,
затем ушел. Она воскликнула «я опоздала!», побежала к дому,
у порога встала на колени, и стала умолять ее впустить, шеп-
тать, что замечталась. Дом впустил, его дверям, поцеловав ла-
тунную ручку, она клялась — «…в последний раз»
Я видел солнце, с искривленно-плотными лучами. Оно ле-
жало, не понятно, то ли в саже, то ли в бархате над префекту-
рой. Небо шевелилось, как вода и было ощутимо.
Есть сны о наводнении. Будто бы в город, каждые семьде-
сят лет, приходит вода, и все готовят корабли; корабли стоят
на площадях, люди на палубах, и ждут, когда потоп поднимет
их над макушками их ратуш и соборов, когда они взлетят по-
ближе к черно-бархатному небу26.
26 … Город сужается до размеров точки на горизонте; очертания
его башен и богаделен стираются, его тени уже напоминают мигрень,
242
Нежность к мертвым
– Зачем ты выходишь замуж?
– Ваш кофе.
– Спасибо. Счет. Продолжай; пятнадцать минут.
– У меня есть лишь одно объяснение. Пошлое, какое-то
литературное, но мне кажется, что литературы во мне уже дав-
но больше, чем каких-либо настоящих суждений. Все во мне в
словах, я думаю словами, связываю их в цепи, выстраиваю и
нагромождаю. Иногда мне кажется, что этих снов нет, но я
придумываю их каждое утро. С этой возможностью все выра-
