зить, – но каждый раз об одном, лишь в разной форме, – я
уже не могу понять, сказал ли я это или словом выразил что-то
настоящее. Получается, что все мои слова, все-все, сказанные
за жизнь, стянулись в единый монолог, какую-то одну книгу,
которую можно разбить на главы, периоды, отдельные объекты
и ухищрения, но вся она будет об одном… когда я говорю, то
есть пишу в Нее, что-то, что сама эта книга считает ложным,
слово мое комкается и становится невнятным; иногда же Она
сама мне подсказывает, и эти подсказки я трактую, как сны.
Как шизофрению, депрессию, бедствие. Но и отсутствие, как
шизофрению, депрессию, бедствие. Я несчастен в обоих этих
хищно спящую в раскаленных складках наших мыслей; не долетают
медные языки его колоколов, улиц и свист ветра в коллекторе. Отсю-
да уже не разобрать город, Париж ли, Лондон ли, его характерных
морщин, его голоса, его старческих движений, бормотание жителей.
Все прекращается в окружающем шуме нескончаемых волн. Моряки
провожают исчезающий город взглядом; в этих взглядах воображаемая
тоска; моряки не привыкли заглядывать глубже, они лишь проносят
океану жертвы, они не догадываются, что спит в туманности их души,
они тоскливо прощаются с городом, как поколения моряков до про-
щалось с его дымкой и силуэтами на горизонте. Так исчезают женщи-
ны, чтобы вновь в других лицах встретить их другими лицами в иных
городах; клятвы и сентиментальные вопросы «как мы назовем ребен-
ка?»; жизнь моряка подобна жизни поэта, между двумя путешествия-
ми будто рваная рана, жизнь как трепещущий на ветру край глубокого
пореза, бездна, даже небытие, лишь сплошная мысль — что, если море
больше не призовет к себе и больше не потребует жертвы? Каждое
погружение в трюм проходит под этой мыслью; кругосветное путеше-
ствие и открытие Индии, что — если на этом Всё? И если моряку
остов доков, вбивающиеся вдаль волнорезы способны напомнить о
настоящей жизни, поэты лишены этих видимых очертаний, этих сим-
243
Илья Данишевский
положениях — когда делаю Делание моей жизни, и когда сво-
боден от него. В первом я чувствую, как постоянно рефреном
твержу одно и то же, о каком-то Амстердаме, о какой-то болез-
ненной точке… если по Фрейду, о чем-то подавленном. Я дол-
жен бы радоваться освобождению, но когда этого нет, мне пус-
то. Я будто ничего не делаю, чем бы ни занимался. Мне про-
тивна эта книга; мне страшно ее отсутствие. Понимаешь?
– Нет.
– Вот и сейчас. Я выстраиваю перед тобой и пытаюсь объ-
ясниться. Но это ложно, это лживая глава, она создана моим
интеллектом в угоду пониманию. Я ощущаю тщетность. Я си-
жу с тобой и не ухожу лишь потому, что полностью лишен
сил, и остаться мне легче, чем уйти, хотя уже и ясно, что мне
не удастся сказать ничего дельного. Сегодня день ложной Гла-
вы. Сегодня я выпущен из собственного бытия и сегодня меня
нет. Для Делания сегодняшний день и наш разговор отсутству-
ет. Я люблю тебя, но как это бессмысленно. В дни отсутствия
даже это ведь бессмысленно. Я люблю тебя ту, у собаки, когда
ты в репейнике, а мой интеллект говорит, что, наверное, дева в
репьях с белым ленточным червем — это ты; какая-то Ты, кото-
рая из множества символов соткалась в моем образе прошлого.
И это верно, но я не верю в это. В силу психозов, клаксонов и
шума, я откидываю этот вариант. На самом деле мне кажется,
что мы знакомы с тобой лишь потому, что мне СУЖДЕНО
было ПОЗНАТЬ деву-с-червем, а ты была дана мне в этом
физическом положении, как знак опоры, как Способ познать
ее, способ объяснить ее происхождение. Ты сидела там, в репь-
ях, потому что я должен был влюбиться в розоватый свет от-
крытых сердец. Но уже там я ощущаю этот свет каким-то гни-
ловатым, связанным с чем-то жутким. И та собака. Она была
там, и ты сидела возле нее, потому что я должен был познать
деву-с-червем, и черви в той собаке были воплощением этого
Ее качества в нашей реальности…
волических знаков и буйков, каждое их мгновение перекатывается в
другое, и каждое из них подчинено надежде вновь оказаться в крово-
точащем центре. Обочина раны. Женщины не могут скрасить этот
штиль, их потные тела с различимыми в полумраке мелями и корал-
ловыми островами становятся игольным ушком, сквозь которое про-
девают печальную тоску и сквозь которое рассказывают свои истории.
244
Нежность к мертвым
– Ты любишь меня?
– Ее. Деву-с-червем. Сквозь тебя.
– Я выхожу замуж.
– Она опаздывала. Это что-то значит! Все для меня не-
умолимо что-то значит; все сопряжено с этой реальностью, но
лишь по одной причине. Я не мог бы писать книгу, не исполь-
зуя Физический, созданный язык. Я должен опираться на ка-
кую-то известную систему, пользоваться ей, чтобы выразить
настоящее. Я должен был найти ТЕМ, ИСТИННЫМ сущно-
стям аналогию и объяснения в этом мире. Я люблю тебя, дева-
с-репейником. Но ключ… и дверь…
– Мне пора.
