В ночном сумраке. Суматра? Нет, Амстердам. У меня болят
кости, ощущение, будто по ним ползет что-то и пытается вы-
браться. Нахожу шишки там и здесь на своем теле. То исчеза-
ет, то появляются вновь. Видимо, ключ ищет точку выхода.
Вырваться сквозь красную боль наружу. Ищу его таинствен-
ную дверь. Помнишь, на прошлой неделе сообщили о найден-
ных телах двух мальчишек? Я знаю… я знаю о них… (я никогда
не напишу книгу в общечеловеческом смысле, в моей от чело-
веческого — лишь язык, да и тот используется вне человеческо-
го; ее методы, ее конструкция пусть и работают с аналогиями,
которые ошибочно могут быть восприняты метафорой, суть
Женщина засыпает, согревая в себе семя, а моряк отправляется даль-
ше, чтобы в извилах и на перекрестьях мечтать о возвращении к мо-
рю… в путешествии нет ничего особого; приключение — это не мор-
ская болезнь, не реи и не альбатрос, путешествие не в образе расплы-
вающегося на горизонте города, путешествие в чем-то другом, и если
бы моряки могли это выразить, возможно, было бы гораздо проще
возвращаться к нему, этому нескончаемо-ожидаемому путешествию.
Может, это тоска по девочке с зеленой фетровой шляпкой, замарино-
ванная в соленом приливе, в приливе памяти, более красочная, чем
реальность ее кожи, ее форматоров, ее раскинутых поперек постели
нефов и влажнее ее краеугольного камня. Лиззи? Лиззи, – поет о ней
ветер, и Лиззи перекатывается по волнам, остается белой пеной, про-
плывает медузой, выпрыгивает дельфином, плачет чугунным телом
чайки. Мигрени о ней — закат над океаном, мигрень о ней более слад-
кая, чем сама Лиззи… только в памяти они предстает одушевленной и
полноценной; только спрятанная внутри, только Лиззи-в-путешествии,
только воспоминания о ней…
245
Илья Данишевский
иное — мое неумение отражать ничем, кроме юродивой анало-
гичности; ее манифесты, ее указания пусть и говорят «да» или
«нет», никогда не отвечают на вопросы; ее нарратив — это
кровь и правда; посыл отсутствует; ее композиция — игра моего
разума над истиной)… на площади Грюн я встретил двоих,
джентльмены, джентри, существа с прозрачной болью в пустых
глазницах, их задача — собирать тайные желания человеческих
детей; цель неясна, но я знаю их методы. Они врываются
сквозь форточки, выходят из канализационных люков, других
дверей, где ткань реальности прозрачна или не слишком кон-
тролируема Человеческим, они приходят к детям: во снах, в
страхах, в объективности, и требуют от детей исповедь. Иногда
они вырывают исповеди с мясом. Иногда оплачивают откро-
венность. Если второе, то ребенок на следующий день найдет
на улице монетку или ему повезет как-то иначе. Все эти слу-
чайные везения — неземная плата двух джентльменов с площа-
ди Грюн, а никаких иных случайностей с детьми не происхо-
дит. Наверное, взрослые случайности, удачные браки и прочее
— иные формы сделки. Я знаю, что все происходит в космиче-
ской сопричастности с вечным городом, в бесконечном повто-
рении его Истинности в нашей профанированной действитель-
ности; мы никогда не понимаем законов и происшествий, они в
наших «здоровых» глазах имеют лишь нелепые оправдания; на
самом же деле все происходящее — тень тех, других событий и
процессов; мы — это земная манифестация их движения. Если
ты хорошо приглядишься к отражению в зеркале, то поймешь,
в нем отражена не ты, но Жан-Поль Сартр; а точнее, и ты, и
он, вы оба не существуете, ваши лица — лишь отражения ка-
кой-то истинной сущности, которая решила посмотреть в зер-
кало там, в вечном городе, и ее прихоть принудила твое тело
подойти к зеркалу и тоже заглянуть в него… все, что ты ви-
дишь, не имеет значения; каждое твое действие сделано для
них…
– Почему ты опоздал?
– Что?
– Почему ты не сделал мне предложение?
– Зачем?
– Мне пора.
Она плачет. Удаляется. Туманная даль. Отголосок какой-то
драмы в вечном городе. Возможно, дева-с-червем вновь опозда-
246
Нежность к мертвым
ла, и на этот раз дом не впустил ее в себя. Кто знает. Дева-с-
червем плачет, и поэтому дева-с-репьем удаляется от меня и
плачет.
Я удаляюсь, потому что что-то удаляется. Мое тело болит,
ключ внутри него, как Вечный жид. Моя боль — Вечный жид.
Я засыпаю, погружаюсь в город, потому что кто-то в городе
заснул и видит мое спящее тело. Амстердам ли? Я помню, как
завязывал шнурки, а ты сидела возле трупа собаки и упраши-
вала ее не умирать и говорила, что зарастет. Верила, что собака
— это рыцарь с другой стороны, прибежавший к тебе на четы-
рех лапах любви, но убитый. Ты плакала и верила, что зарас-
тет. Как красиво репей целовал твое платье…
247
Илья Данишевский
6. Портрет Греты и ее гроба
То был год Греты Гарбо, иначе и быть не могло. Они все-
гда именовали отрезки вечности знаменитостями, увлечениями;
фрагментами тех, кто отражал час или день своей жизнью. Они
не стеснялись примеривать чужое естество, в год Греты ее зва-
