нию, где отец принес домой букет амариллисов и вручил их
Медее, сказав, что она королева, и что отец поцеловал тогда ее
руку, цвет амариллисов цветом напоминает тонкую кожицу
страшной личинки.
Медея. О, мама…
Мать. Ночь сегодня была ко мне зла. Я говорю ночь, имея
в виду то время, когда я сплю. Мне так и не удалось совмес-
тить мою ночь и ночь объективную, и потому злые силы муча-
ют меня странными снами. Если бы я ложилась в полночь и
вставала утром, все было бы иначе, и на моем лице не было бы
морщин. Я чувствую, как во мне огнем горит желание другой
жизни, и во всем своем горе обвиняю неправильный график
сна. Всему виной в моей жизни полночи — полночи, когда я
только начинаю приходить в себя.
Медея. Я хочу поговорить.
Мать. Конечно, ты ведь чувствуешь, что мне снятся дурные
сны. Конечно, ты хочешь поговорить со мной.
Медея. О другом.
Мать. Мне виделся город, по улицам которого мужчины
передвигаются с завязанными глазами. Вечером они идут к
главной площади, где получают из рук женщин пищу, а затем
получают женщин. Мужчина ко всему способен привыкнуть. В
нем есть эта врожденная привычка — забывать потерянные
бедра. Тогда как мы не способны смириться с неудавшейся
судьбой…
Медея. Да, я не могу.
Мать. Но когда-нибудь ты будешь кормить слепого мужчи-
ну, и своей сутью восстановишь его потерянное бедро… Я ви-
дела, как эти слепые овладевают женщинами, каждый своей,
они знают их тела от и до, и умеют отличать свою женщину от
чужой, как свинину от говядины, пусть они и не против по-
пробовать какую-то другую, и даже делают это, если ее хозяин
болен или не успел прийти на площадь вовремя, – но все же
они возвращаются в свое стойло. В мягкой плоти они засыпают
и чувствуют уют ее потаенных скважин, они двигаются вперед,
желая пробудить ее воды.
277
Илья Данишевский
Медея. Я хочу изменений.
Мать. Каких-либо глобальных изменений?
Медея. Именно.
Мать. Я понимаю, к чему ты клонишь. Мне не хотелось бы
баловать тебя, чтобы не расшатывать твою покорность, но я
готова пойти тебе навстречу. Ты можешь занять комнату на
первом этаже, она совсем не такая, как твоя комната, вид из
окна совсем иной, ты будто попадешь в другой мир. А еще мы
могли бы купить тебе новые платья. Если ты откажешься от
своей привычки к цветам и фасонам, доверишься новизне, твои
горизонты будут расширены до бесконечности. О, не надо так
реагировать, мы с твоим отцом всю жизнь работали для этого
мгновения, пусть я, конечно, и не работала, но выполняла важ-
ную миссию — принуждать к работе Его, – и вот, мы готовы
отдать всю эту кровь тебе, Медея, и все наше состояние на
твой гардероб. Мы понимаем, как важно это для молодой де-
вушки — перемена.
Медея. Спасибо, мама, но я не совсем про это.
Мать. И я тоже. Я говорила о городе моего сна. О женщи-
нах, которые ждут своих мужчин с работы. Это такой же город,
как и все остальные, где женские прелести дожидаются при-
косновений и ласк работников фабрики, – так я подумала, но
затем увидела, что все эти женщины сшиты в одно, огромная-
огромная гора из женских тел, а точнее — огромное животное,
червь, сотканный из миллиарда женщин, – долго существовал
под землей, и показал свою голову в этом городе. Вместо пло-
щади вход в пещеру, ты ведь знаешь, Медея, какие глубокие
символы сопряжены с пещерой, какая хтоническая мощь в
одном этом слове — «пещера», – и из этой пещеры огромный
червь, сделанный из женских тел, показал свою голову, опро-
кинул ее на асфальт, и позволил мужчинам резвиться со свои-
ми… с чем бы это сравнить, кусочками (?), деталями (?), час-
тями? Нет, скорее эти женщины как волоски на лице, то есть
растут из массива белого тела первобытной матери, и это даже
не червь, а линии или щупальца, идущие из центра вселенной,
под всеми городами, огромная и великая мать бьется сердцем и
двигает прогресс человечества… это она порождает в тебе же-
лание перемен и новых платьев, это она принуждает мужчин к
работе на фабрике, и ее многочисленные дочери удовлетворяют
мужские потребности. И вот я увидела ее во сне. Дочь багро-
278
Нежность к мертвым
вую, с чашей из человеческой кости, а в чаше той блуд и мясо,
– все то, что нужно мужчинам. Центрально-царственное ее
тело росло из вершины этой горы, оно было, как ноготь, если
вновь продолжить метафорический ряд, и на этот раз сравнить
червя с пальцем первобытной матери, – главная женщина
сидела на червивом троне, и другие женщины образовывали
массив ее вотчины, надзирательница, Дочь багряная, с венцом
из зубов проституток, сидела на спине этого диковинного зве-
ря-червя и поила мужчин города блудом из своей чаши, мясом
своих дочерей, и если это была гора, то мужчины — сношали
камни, и не видели этого сквозь свои повязки, и мужчины не
понимали, что сношают камни, потому что мужчинам, что кам-
