ищет золотое руно ее локонов. В ее червонной красоте будто
находят изъян чрезмерных ожиданий, и берут в свои жены
других. Так погасло золото ее матери, так может погаснуть —
ее. Она вырывается из комнаты, горящая и сладострастная,
глаз ее зелень обыскивает дом, и не находит ничего нового.
Страсть к переменам погашена вновь. Мать расчесывает воло-
сы, и все приговаривает, какая Медея красивая. И Медея знает,
что мать не лжет, но знает она и другое, что под этой красивой
кровавой мякотью, есть и другое золото, жидкое и не имеющее
формы, и Медея не знает, в какую форму или в чьи ладони
излить золото своей творческой души, ищет помощи скульпто-
ра, жаждет натруженных мужских рук и даже, возможно, гру-
бости, которой боятся все прочие женщины. Она растет в теп-
лой мякоти материнского грунта, в доме бессловесного отца,
придавленного властной женой; он ходит бесшумно и молча
вдыхает с какой-то запредельной радостью воздух, уходит на
работу, и возвращается сюда, где не ждут его слов. Мать расче-
сывает волосы. Она вся живет уходом за дочерью, свой гнев
неудавшейся жизни выливает на мужа, слезами рвется к про-
шлому, но молодость уже погасла, и она догнивает здесь, мор-
щинами прикасаясь к золотым волосам Медеи. А Медея в кра-
сивых платьях, играет фа-диез минорной симфонии для своей
старой матери, дом наполнен шумом этой игры, но никого не
влечет в этот дом фа-диез минорной симфонии. Дом забыт для
смертных, и Медея, укутанная в роскошь родительской любви,
жаждет похищения, а иногда — чтобы ее изнасиловали. Она
обильно влажнеет, думая о том, что и с ней может случиться
хоть что-то. Но за окном тихий город, где ничего не случается.
Жизнь тиха и напоминает послеобеденный сон, отягощенный
лишь переполненным желудком. Медея не верит, что зло суще-
ствует; она даже боится, что его породили умы, чтобы бередить
раны таких, как Медея… город вечно спит в своих миролюби-
вых забавах, под звон фабричных цехов и клаксонов, а люди
передвигаются по нему в поисках приключений, и стареют, не
находя. Жизнь скучна, как фа-диез, но за ее видимым слоем
обязана пульсировать какая-то другая жизнь, прорыв к которой
напоминает резкий удар ножом по руке, за видимым слоем
275
Илья Данишевский
кожи и обильной реакцией крови можно обнаружить потаен-
ный мир сокращающихся мышц… так и за видимой скудностью
улиц должно обнаруживаться нечто другое. Каким бы не было
это нечто, оно уготовано Медее, ведь каждый из нас знает
пункт назначения, к которому стремится душа. Медея обдумы-
вает резкое движение, которое следует совершить, чтобы исто-
рия произошла. Чтобы какая-то история начала происходить не
вокруг Медеи, а с ней.
Она идет с матерью по магазинам, чтобы купаться в муж-
ском внимании. Вращается позолоченный флюгер на крыше
ярмарки тщеславия, Медея сияет от радости. Как же их много,
этих мужчин, с жаром смотрящих на упругие формы; моряки и
военные, коммерсанты и предприниматели, большие и малень-
кие, толстые и худые, рябые мальчишки и седеющие ловеласы,
с каким же огнем они смотрят вслед Медее, какими сладкими
поцелуями осыпают следы ее ног на асфальте. На самом же
деле, конечно, никому она не нужна, нет дураков, чтобы взять
ее в жены, а вместе с ней — ее мать; никому не нужна инфан-
тильность Медеи, никому не нужна ее властолюбивая мать.
Даже нетронутые прелести не компенсируют этого, только и
остается — провожать ее жадными взглядами. Но что до Медеи,
то она и не хочет замуж. Нет нужды выходить замуж девствен-
ницей, раз уж такое время, когда это можно. Нужно потеряться
в истории и уже там потерять, а потом — можно и замуж. Ос-
тудить этот пыл, а потом послушаться мать. Коль уж в мужья
сегодня берут расчехленной, нет нужды предлагать мужу
больше, чем требуют нравы.
Большое Приключение для Медеи начинается в саду. Яр-
кое и доброжелательное солнце намекает на счастливую дорогу.
Под большим деревом Медея находит чудовище, вроде бы,
личинку майского жука или кого-то другого. Грациозное, пять
сантиметров в обхвате, напоминающее член, оно лежало на
ладони, и можно было почувствовать, как под белой и тонкой
мембранкой кожицы бьется сердце, или что-то другое, испол-
няющее функцию сердца. У чудовища был рот, и от страха
перед Медей чудовище ртом закусывало себе хвост, образуя
защитное кольцо. Пальцы гладят кожицу, губы гладят кожицу,
увлеченная гаданием на внутренностях, Медея решает узнать
свое будущее, и садовыми ножницами аккуратно разрезает
упругое тело надвое. Обе половинки корчатся на ее ладони,
276
Нежность к мертвым
испускают зеленоватый сок, и говорят, что будущее Медеи
скользко и неясно. И Медея понимает, что оно — в ее руках;
ничто не начнется без ее ведома. И поэтому решается погово-
рить с матерью. Эта личинка на ладони отсылает к воспомина-
