Бекки уперлась затылком в лицо своего жениха. Нико была
яростна, непреклонна и быстра. Когда она скрючилась в оргаз-
ме, Бекки увидела худосочную тень на дереве. То был Фран-
циск, правитель Первоапрельского Дурака; он ощипывал шиш-
ки, и голыми кидал их на землю. Улыбаясь, он наблюдал, как
медленно Красная Яма надвигается на Бекки и Нико.
Он спрыгивает вниз — а всем известно, что его приближе-
ние дарит вечную ночь, Нико задирает голову, чтобы рассмот-
реть его легендарную славу. Тут же она замечает, что ее кожа и
кожа Бекки сплавились воедино. Теперь их приросшие друг к
другу ладони напоминают чаши.
Срослись они так же в коленных чашечках, грудями, и
Адамово яблоко Нико вросло в плоскую шею Бекки.
Нельзя было пошевелиться.
Франциск. Какое зрелище!
Нико. Темнота!
Бекки. Что тебе нужно?! Мы принесли тебе жертву! Крас-
ная Яма сегодня полна!
Франциск. Этого мало для этого. Вы так урожайны…
Бекки. Что тебе надо?
Франциск. Ничего.
Нико. Чего ты хочешь?!! Чего ты хочешь, мать твою?!
Франциск. Давай поиграем, Б-И-К-К-О? У тебя есть пять
минут, чтобы научиться ходить и покинуть Красную Яму. Если
же ты не сумеешь, эти растерзанные мужчины заберут вас себе.
Им же так скучно без женщин. А потом вас накроет земля,
чтобы смертные не могли найти это кладбище и эти ужасы…
давай поиграем? Время пошло.
Бекки. Что?!
Франциск. Удачи, девочки. У Гарри Гудини ушло бы на
это не более двух минут.
272
Нежность к мертвым
Акт IV.
Нежность к мертвым
Ты мне говорил темнота
Вот прилив все остынет
Мертвый Брюгге и старый Комбре
В темноте я тебе отвечал голоса
Мертвых похожи на звон колокольчика
Мертвых сплетаются в яростный шум
Голоса и твой голос стал голосом мертвого
Прошлого и теперь я тебе говорю голоса
Мертвых тише чем ты можешь представить
На холме Бухенвальда заросшего
Тишиной колокольчиков два мертвых
Венчаются змеями пальцев
Хитином ручных пауков латают прорехи
Своего голоса твоего голоса моего голоса
Синего перезревшего прошлого
Как опухоль Брюгге приливом шумит
В теле моего Комбре
Вот о чем я тебе за границей болевого порога
говорю где кончается детство
где потом кончается юность
о том что оно отцветает осенью
а потом и осень кончается это дерево
что центр окружности вписанной в колодец того двора
четыре раза или пять я замахиваюсь говорить
раз о том что... пока ты чередуешь
свои увлечения в периметре моих теорем и я
говорю тебе как не люблю своего ребенка
ты переспрашиваешь
говорю что когда закончилось детство
юность
увлечения
ожидания
и каждое опасение осталось в том что закончено
совершенно точно я не чувствую этого
я чувствую только о боже мой и торжественную
арелигиозную аллилуйю и предвкушаю то
что закончится завтра
созерцательным нервам и размякшим натяжениям
душевных волокон холодно
273
Илья Данишевский
1. Медея в изгнании
Медея в мехах. Спит, и солнце блестит на ее волосах. Кра-
сива, как молодость Гелиополиса, спит, воспитанная в почита-
нии к отцу и любви к матери, спит Медея, золотые у нее воло-
сы, спит Медея, спит в мехах. Обворожительно и не привыкло
к труду ее молодое тело, груди налиты соком, плоть зовет к
себе жизнь, но только бесстрастное солнце ластится к Медее.
Жизнь ее размерена, и это угнетает полное жизни сердце Ме-
деи. Четыре камеры ее сердца наполнены тревогой о завтраш-
нем дне. Вернется отец, и подарит ей гребень, и мать будет
расчесывать ее волосы. Золотом отливают волосы, красивые
волосы, и гребень будет красивым, но ничего другого нет в ее
жизни, и, кажется, ничего может никогда и не быть, кроме
старости. Будет лежать дряхлая Медея, как куртизанка, и пря-
тать свою старость в пожеванный мех. Но она хочет другого.
Юная творческая страсть живет в ней, доставшись от матери,
но ей страшно, ведь юная творческая страсть ее матери ушла в
туну, рассыпалась от ритмики вклинивания в ее творчества
отцовского паха; Медея боится, что скоро уже выходить замуж,
что скоро все оборвется, и нет никаких перспектив. А за окном
город, солнечный и прозрачный, там люди, которые не впуска-
ют в свою жизнь и свое сердце Медею; люди, которых она не
впускает в себя. Кажется, никто еще не жил в ее сердце, кроме
матери. Да и та в ее сердце лишь из дочерней повинности, и не
было в жизни Медеи ради этой любви никаких действий и
подвигов, она лишь росла в этом доме, да подставляла свои
золотистые волосы под красивый гребень.
Утро, день ночь, утро, день, ночь утро день ночь ночь ночь
утро утро день ночь ночь ждет Медея утром и ждет Медея
днем и ждет Медея вечером ненавистен красивый гребень
пусть бы она словно гребень впилась в сочную жизнь как гре-
бень в сочные волосы пусть бы жизнь проструилась сквозь
зубья Медеи пусть бы трагично кололо Медею пусть бы и так,
274
Нежность к мертвым
но утро, день, ночь, новое утро. Просыпаясь, она смотрит в
окно, и за окном ее город, как из тысячи других окон, и никто
не врывается в его улицы, чтобы похитить Медею. Никто не
