сис ***. Он был истинным ценителем стропил и осиных гнезд,
пунктирной
линией
французских
салонов,
медведем-
уроборосом.
В миссис *** он нашел притягательную силу смерти, зата-
енных демонов или мандалу особого тона на спиле ее жизни.
На веранде, где жарко нагрето, и он зажигает посаженный на
иглу шарик опия, они вступали в странные связи. Бомонд за-
сыпал, оставив руку меж ее холодных ног, или она засыпала с
пальцами, погруженными в Бомонда, в рот или его черный ход,
с особыми вздохами антиквар впускал в себя миссис ***, но
никогда они не вступали друг в друга вычурно, по моде фран-
цузских салонов, их связи были призрачны и едва уловимы,
как медведь-уроборос. Он выливал глинтвейн на ее грудь, и
смотрел, как тот воспаляет сосцы, затем медленно слизывал
глинтвейн и позволял миссис *** вытянуть его своим ртом из
130
Нежность к мертвым
его рта, а затем ложился на пол, художественно откидывал
руку (пальцы хватаются за ножку стола из красного дерева), и
позволял ей рисовать узоры гибели на склонах его сизых ре-
бер, или облизывать крайнюю плоть, немного оттягивать ее
зубами и причинять роковую боль. Выделения были под запре-
том.
Каждая мандала подвержена внутренней логике. Знания о
точках позволяют расшифровать линии и общий умысел. Ут-
ренний туман в воспаленном зрении миссис *** казался зерни-
стым, как влажный снег. Небо состояло из точек и линий.
Мертвые двигались быстро, их тени проступали сквозь утрен-
ний мрак, выходили из сочного прибрежного ила. Все они
выражали идеи и категории, не умирающие во тьме гениально-
сти и бесконечные огни. Нервы миссис *** напряглись, руки
застыли в распятии, спину поглотил туман, на шее следы ут-
ренней грязи, а в волосах зелень выкинутой на берег водорос-
ли, крохотная личинка стрекозы ползет по ладони, теряется на
пустыне этого огромного тела, мечтает о недосягаемо-высоком
камне ядовито-зеленого цвета, магической камее; полупрозрач-
ная личинка методично движется — от медленной и затхлой
кожи к мистическому камню на груди женщины. Последнее
дыхание Бомонд забирает себе, а его пальцы ощущают твердый
и льдистый клитор, затаивший свою жизнь внутри мертвой
женщины. Миссис *** кажется, что много-много-много Вирд-
жиний вышло сегодня на берег, платье зеленого стекла, муран-
ские бусы, камея для королевы стрекоз, разорванные на клочья
тучи немного напоминают детство, мягкий податливый ил —
объятья мужа, а поцелуи личинки на стылом запястье — таин-
ство женской дружбы в пансионе «Санта-Мария», губы не
чувствуют ничего, сладкий сироп от кашля парализовал ее
горло. Перед смертью миссис *** слышала свои тайные имена
— Сиэль, Саломея, Стелла и Астра — и думала о Франциске
Ассизском.
Франциск умел слышать, о чем плачут птицы. В его честь
названы многие базилики. Джекоб просыпался от собственного
кашля и видел одну из них, сухие стены, немного сморщенные
окна и заплаканные витражи. В сумбуре сна приходили погас-
шие влюбленности, приснопамятные имена и лица, замещенные
лицами святых, Джекобу казалось, что он влюблен в самого
Франциска и его идею, он не мог вспомнить своих перекрестий
131
Илья Данишевский
и пересечений, в груди было грубо скроенное распятье из тиса
или ольхи, но какие-то сумбурные имена воспаляли нервы,
какие-то фрагменты прошлого были отдаленно знакомы, тре-
вожное эхо напоминало, что желание умереть имеет потаенные
корни. Но мистер Блём всегда наблюдал мир, будто сквозь
снег, его видения никогда не были достаточно контрастны,
чтобы ясновидеть собственное прошлое. Сумбурные пережива-
ния и кашель наполняли собой его тревожные сны об улицах с
выгоревшим асфальтом, о потаенных вселенных с вечным дож-
дем, о дрозофилах, оплодотворяющих самих себя, мистериях
Изиды и элевсинских рождениях Вакха, о себе самом в испол-
нении Тициана, Рахманинова и Боттичелли, о самом главном: о
людях, которые вбили гвозди в красивые запястья ночи, об
утраченной идее божественной любви; о людях, которые вбили
гвозди в красивые запястья любви, об утраченной идее божест-
венной ночи, – приступ кашля, как погружение во тьму, оста-
точные боли в легких, как вспышки окровавленного маяка,
Джекобу вновь было страшно, как ребенку, за то, что он знал:
во тьме живет нечто, хохочущее над идеей божественной люб-
ви; нечто, подзадоривающее людей вбивать гвозди — в краси-
вые запястья небосклона. Сквозь эту ночь плыла тревога в
своем сером хитоне тумана и влажного дождя, и Джекоб видел
ее, когда просыпался, рыбу-тревогу, плывущую над сводом св.
Франциска Ассизского.
Мы остановились в двух часах от Братиславы; город, от-
строенный вокруг горнолыжного склона, старается удержать
вес за счет денег туристов. За склоном начинается старое клад-
бище, под снегом надгробия напоминают овец, отара мертва,
засыпана влажным пеплом. Подъемник издает протяжные сто-
