ровно в полдень (так получилось) вдовец *** порвал со своей
любовницей миссис Хеджтон, и переехал в Лондон. Весной
1941 в 19:07 миссис Хеджтон принимает цианистый калий,
чтобы облегчить раковые боли, две последние минуты своей
жизни они почему-то думает о мистере Бомонде, старом антик-
варе, ставшим началом ее медленного падения, о холеном гос-
136
Нежность к мертвым
подине в старомодном сюртуке, о том, кто ни на кого не похож,
кто не имеет аналогов, кто сотворен будто не человеческой
спермой и не в чреве женщины. Этот припадок божественного
откровения прерывается действием цианистого калия. Весной
1942 в 13:37 умирает единственный сын миссис Хеджтон. Его
сердце останавливается внезапно, без всяких на то причин. Он
помнит красивую миссис ***, первую свою детскую любовь,
похожую на разряд электричества; презирает свою мать за фра-
зу «она слишком старая для тебя», умирает мгновенно, а в
кармане его клетчатого пиджака остается билет на вечернюю
театральную премьеру. Осенью 1988 мистер Блём со своей
женой посещает тот самый театр, который не сумел посетить
сын миссис Хеджтон. Через два года с того спектакля, ровно в
полдень (так получилось) мистеру Блёму приходит навязчивая
идея о разводе. Через четыре месяца в 9:06 по наручным часам,
он получает развод и начинает свое грустное путешествие. В
полдень сего дня, когда он уже ничего не может вспомнить о
Гумберте, его начинает мучить головная боль.
137
Илья Данишевский
2. Марсель, принц Ваезжердека17
Сон
А под сердцем Яна Гамсуна бился ночной кошмар. Прогло-
тившие паука ощущают горлом конвульсии тонущего в слюне,
а Ян Гамсун ощущает под сердцем ночной кошмар. Улицу
заполнила ночь; откуда-то с запада в мансарду проникал туск-
лый свет маяка. Маяк погасили тридцать лет назад; Гамсуну
было ровно шесть, когда моряки устроили празднество в честь
смерти маяка. Свет погас. Свет навсегда погас, но Ян помнит,
как вращалась яркая лампа на голове этой башни, как истор-
гаемый ей луч ощупывал город; голодно… голод, под сердцем
был голод; ощупывал с голодом, приценивался к уличным,
иногда забирал с собой уличных, дети того времени верили,
что их, умирающих от чахотки, забирает с собой маяк; а теперь
их забирает лишь темнота. Ян ворочается, и свет давно мертво-
го маяка проходит сквозь окно; в его свете ярко и красно бле-
стит оттопыренная заячья губа, бликует свет по слюне; бьется
ночной кошмар. Там, в его глубине, будущий сутенер вспоми-
нает мать. Она не двигалась. Он хватает ее, а она молчит; он
тянется, а она молчит. Повсюду — только темнота; день, ночь —
17 Один из самых макабричных районов Комбре, по традиции
считающийся своеобразным «проспектом красных фонарей». Если
Комбре в целом прямо ассоциируется с пространством снов, то Ваез-
жердек — с влажной их частью. Время стабильности и благополучия
закончилось, когда люди покинули Комбре; шлюхи Ваезжердека вы-
нуждены были оправдывать свое существование, воссоздавать новую
идеологию своей пасмурной жизни. Тогда же возникает религиозная
окраска извращенных и часто гомогенных актов звериного сношения.
Старый маяк — стал алтарем молофьи и растраченной невинности.
Казалось, шум свального греха мог пробудить Комбре от многолетнего
сна, но нет, и Ваезжердек так и остался — и останется до Зимнего
Луностояния — очагом неистового рукоблудия, сомнамбулического
поиска взаимной любви и тошнотворной печали.
138
Нежность к мертвым
темнота; он дергает ее пальцами, и нога матери мягкая, вце-
пившись ей в кость, Ян плачет. В своем обмороке на мансарде,
он причитает и зовет свет маяка; луч холодно проползает по
комнате, исчезает, делает свой круг, и вновь пляшет по заячьей
губе.
Луч заставляет старую кровь на полу блестеть. И в центре
этой крови высвечивает железо. Едва приоткрыв глаза, Ян
наблюдает, как что-то блестит посреди мансарды. Прижав к
животу ладонь, он ощущает теплые ребра, и урчание кошмара.
Тот бьет ногами; тот почти появился на свет. Луча маяка уже
нет; толстое стекло разбили железными палками, и оно оскол-
ками осыпалось вниз; маяк уже мертв, но, кажется, его свет
только что был в этой комнате… голод заставил Яна встать.
Кажется, он не ел несколько суток, хотя, конечно, в этой тем-
ноте не могло пройти и более двух дней. За стеной резал кукол
обезумевший старик. Того зовут Акибот; старина Акибот с
вытравленной на плече русалкой; у той раскосые глаза, и ниже
мохнатого паха член якорем; Акибот делает кукол, и сдает Ян
Гамсуну старую мансарду, а нижние этажи — проституткам
мамаши ***; в доме часто стоит кутерьма, в доме постоянно все
слышно, а особенно то, что не хочется слышать, и поэтому Ян
уверен, что не мог проспать более двух дней; эти девицы из 4 и
6 комнаты стали звучать под клиентами громче и жутче с тех
пор, как зло поселилось на этих улицах. Они звали его; и хоте-
