ны, чтобы натянуть свои цепи, их лязг долетает до кладбища,
влетает в окна домов. Наш лицей вбирает в себя каждый соци-
ально-значимый элемент, у нас есть дочери ночной Москвы,
есть сын брахмана, приносящий в класс ожерелья из человече-
ских черепков и тантрические лезвия, позолоченные украшения
и воспоминания его детской Индии: о шудрах с грязными ног-
тями, тихих посвящениях для брахманских сыновей с балий-
скими шлюхами под присмотром отца, о той женщине, убив-
шей его невинность, о звуках погружения в ее темное смуглое
лоно, о катарсисе четырнадцатилетнего брахманенка в ее пот-
ных объятьях на дряхлой циновке, о наркотическом воздухе
132
Нежность к мертвым
благовоний. Мы живем в доме словацкой семьи, в комнатах на
четырех человек — я, брахманенок и еще двое — в трех комна-
тах из пяти на втором этаже этого дома; завтрак, обед и ужин,
лыжное обмундирование и гид включены в стоимость. Хозяина
дома зовут Гумберт, его суровая расплывчатая тень иногда
заполняет коридоры. Оглядываясь назад, я понимаю, что его
симптомы и повадки были очевидны, слюнявый рот рассказы-
вал все тайны своего хозяина. Когда-то свадьба мерещилась
ему искуплением и переходом в новое состояние, сейчас Гум-
берт, отец двух дочерей, вновь во власти своих болезней, раз-
меренное существование вернуло их к жизни, здоровый сон и
семейные совокупления наделили их властью, взрослый одере-
веневший в бесчувствии Гумберт научился жить двумя парал-
лельными жизнями, вытеснения и внутренние баталии подо-
шли к концу, кокетство, самобичевание и залысины властвова-
ли над его внешностью, сальные железы окислили душу, чер-
ные перепонки желаний шуршали внутри него, череп Гумберта
был заполнен нескончаемыми рядами детских гробов, и ему
казалось, что это — мертвые бабочки свили гнездо внутри ста-
реющего черепа. Он завел собаку, когда дочери перестали иг-
рать роль домашних любимцев, странные фантазии вынуждали
его утягивать ошейник до асфиксии, долгая боль сделала серд-
це пса черным, как и сам Гумберт, они плавились в чане раска-
ленного гноя, от злобы Гумберт грыз ногти, а пес кусал тех,
кто подходил близко. Женщины дома безмолвствовали, их
молчание расширяло катакомбы подземных кладбищ, гематомы
и насилие сделало их нрав кротким; Гумберт перестал брить
подмышки с того самого дня, когда понял, что брак — это не
инициация, не излечение и даже не лезвие.
«Педофилия, расширенная за пределы патологии, является
феноменом, сходным с гениальностью. Гений не способен уме-
щаться в рамках собственного тела и гений, неспособен отно-
ситься к себе снисходительно. Педофил так же расширяет себя
за пределы собственного естества посредством детерминации:
уничтожение того, кто мог бы быть (или был) порождением
его собственных чресл, приводит к самоуничтожению, к пол-
нейшему эсхатологическому восторгу. Мне приходилось видеть
тех, кто не мог полностью развоплотить себя посредством од-
ной жертвы (и таковых большинство), но идеальный или гени-
альный педофил — тот, кто четко просчитал траекторию и су-
133
Илья Данишевский
мел уничтожить свой атом одной единственной правильно
подобранной жертвой, той, кто является истинным зеркалом
его чресл и его самого. Гениальный педофил, как жрец, вопло-
щающий идею судьбы в реальность, и подвергает насилию
лишь того, кто обязан быть изнасилован», – прочитал Джекоб.
Утренняя Братислава наполнена шумом, мистер Блём на-
блюдал, как целая свора трупов выстроилась в очередь на ис-
поведь к святому Франциску. Их продолговатые пегие лица,
как хлопья снега, струпьев, гнойничков, тайных лабиринтов
метастаз и судорожного кашля. Их естество раскроено ветром
на части: жертвы обманов, священников и пустосердия, – ры-
жий пес вертится у мертвенно-стоптанных ног, пес-живой, как
яркое пятно посреди Братиславы. Утром она — наполнена яро-
стным шумом, тысячи голосов вновь нагоняют Джекоба,
«вспомни! Вспомни нас!», и какие-то тайны прошлого приот-
крываются на минуту, кажется, что жизнь — это рана, смор-
щенные края источают давно забытую вонь, силуэты людей,
домов и гостиниц, Джекоб не мог помнить этого ясно, но было
очевидно, что все это имеет какое-то отношение к прошлому.
Но он не хочет вспоминать, заползать в расползшийся шов, он
снова куда-то мчится, и когда проходит мимо Ассизского, ему
кажется, что стекла церкви — это перепонки, трепещущие на
ветре воспоминаний, слизистая раздражена, горло раздирает
кашель, коже холодно, нарушение сна и аппетита, какой-то
тяжелый недуг живет глубоко внутри, мистер Блём не знает
его имени, но чувствует, как мышка-песчанка копает нору к
центру его души.
«Ярость Вашей болезни не убивает, она покрывает Вселен-
ную пленкой густо-черной смолы или дегтя…», – читает Дже-
коб в автобусе, а из окна виден холм, укрытый снегом. Погосты
