ли умереть; хотели в каждом клиенте найти свою смерть, а по
ночам, или лежа под моряками, которые слишком трусливы,
чтобы утолить мортиро путан, мечтают о смерти. Им видится
лунный серп, входящий в шею, и выходящей с другой ее сто-
роны; невидимые нити, вздергивающие два окончания этого
серпа к небу; и мечтают дергаться на этих нитках, как куклы
старины Акибота; эта жизнь встала им посреди горла, и они бы
хотели, чтобы лунный серп распорол это, обезумевшее от за-
стрявшего в нем, горло, и выпустил ЭТО; и чтобы ОНО стекло
по шее, к обвисшей груди, и капало на город с пяток, когда
тело вздернется к небу на невидимых нитях. Ян знал, как они
хотят смерти.
Гамсуну, когда он приблизился к предсердию комнаты,
вновь показалось, что на красных досках что-то лежит; будто
аорта выпирает и усердно кажет, как в ней урчит кровь. Но Ян
отходит подальше; хрустит одна дверь, затем другая, и вот он
139
Илья Данишевский
уже протирает глаза, чтобы наваждение растворилось, в комна-
те Акибота. Не утружденная приличьями, Селина накинула
пиджак кукольника на голое тело. Припав к столу, она смотре-
ла сквозь наполненную сигаретным дымом комнату, чтобы
отыскать в этом дыме самого Акибота. Ян не раз видел, слы-
шал и чувствовал Селину; ей было двадцать, и от чахотки она
заходилась кашлем по ночам так, что ее шлюха потеряла в цене
и теперь едва сводила концы с концами. На ее правой груди
была большая расплывчатая родинка, похожая на остров по-
среди белой кожи, и, заходясь кашлем, Селина до сих пор ве-
рила, что это — карта; и на карте указано родинкой сокровище.
Она рассказывала это на каждом углу; не боялась, что кто-то с
нижних улиц срежет с нее кожу, и воспользуется этой кожей,
как картой; может, даже хотела такой участи. Или уплыть с
ним — волосы которого падают на загорелую грудь — за разби-
тый маяк, и чтобы его рука нежно отодвигала край платья,
пальцами по этой родинке, и, сверяясь с координатами, найти
обетованную землю. Но иногда ей снилось, что когда она роди-
лась, младенца принесли старику Акиботу, чтобы тот ножни-
цами рассек пуповину, а тот уронил на ее живот сигарету, и
так появилась «карта»; она просыпалась от кашля, от того, что
кровь наполняла легкие, пыталась откашлять бронхи, и вывер-
нуть посреди комнаты свое содержимое… но содержимого ни-
какого не находилось, и Селине от боли продолжало сниться,
что она выплевывает наружу себя-красную-внутреннюю, оста-
ваясь на старом матрасе собой истинной — лишь кожей без
содержимого, с вульгарной родинкой на правой груди.
Комната походила на морг. В дыму лица кукол очеловечи-
вались; Ян видел, как целый ряд кукол у дальней стены ощу-
пывает кирпич искусно сделанными пальцами. Они хотели
вырваться; проломиться наружу, но снаружи тоже ничего не
было; тихая улица погружена в ночь; но куклы не знали этого
и хотели сбежать; а старик Акибот не препятствовал их жела-
ниям.
– Как он выглядит? — спросил Ян у Селины. На кончиках
ее губ запеклась кровь, и поэтому он просто обязан был спро-
сить о ее сокровенном острове.
140
Нежность к мертвым
– Далеко… – улыбнулась она, – главное, он далеко. Вялый
багет18. Никаких членов. Никаких мужчин.
– А твой капитан?
– Скормлю его рыбам. Я рассказывала, как один моряк
признавался мне в любви?
– Они все тебе признаются, – откуда-то из дыма сказал
Акибот.
– Он обещал меня забраться отсюда.
– Ждешь?
– Это было четыре года назад. Я думала, что он мертв. Это
красиво. Но я видела его много раз с тех пор, и он меня не
узнал. Лучше бы умер. Это красиво.
Вскоре Яну вновь захотелось спать. Он оставил Селину
развлекать старика; и вернулся на свою мансарду. Ему вновь
показалось, что луч маяка обыскивает комнату. Ему показа-
лось. Никакого маяка не было. Была только кровь посреди, и
именно поэтому их маленький дом вчера обыскали. Ян едва
мог вспомнить заданные ему вопросы. Но очень хорошо перед
ним стояли лица этих вояк; которые едва могли дышать от
того, что стоят в самом сердце притона и слышат, как цирку-
лирует по его стенам блядская кровь. Они называли его —
«господин Гамсун», и это было смешно; один из них заикался,
а второй казался храбрым. Храбрый легко ступил к телу и
потерял всякую храбрость. Все оттого, что от двери едва ли
были заметны раны; он, наверное, думал, что одна из шлюх
словила удар под «господином Гамсуном». Да, вряд ли он ожи-
дал подобного зрелища. Его щеки побелели. Тогда-то Ян и
вспомнил маяк. Белый свет его, скользящий по лицу, делал
лица такими же бледными; и дома… все якобы умирало в его
свете, а затем вновь появлялось в темноте, и снова умирало,
когда луч возвращался.
«Господин Гамсун!» – охнул храбрый. Будто с обидой, что
Ян не предупредил его; может, этот мальчик впервые видел
