Лера снова взяла в руку телефон, чтобы позвонить Яну, но, набрав номер, услышала лишь короткие гудки сброса. Он её игнорировал. И было за что. Поддавшись уговорам матери, в кабинете директора она так и не сказала правду, тем самым подставляя под неприятности своего лучшего друга. Она сама не знала, как так получилось. Наверное, несчастный вид матери новичка, может, и её впечатления, дали толчок тому, что она не созналась в том, что Макс (так его звали?) первый начал оскорблять их, идя за ними следом, а потом просто подрезал Яна, от этой подсечки свалившегося прямо в грязь.
Лере было стыдно за своё малодушие, она чувствовала вину тем сильнее, чем больше обрисовывала ситуацию, ставя себя на место Яна, ту обиду, чувство несправедливости и предательства, которые должны были возникнуть в нём по отношению к ней. Но дело сделано, она не смогла найти в себе смелости, чтобы опровергнуть слова своих одноклассников, придумавших свою версию произошедшего, по сути которой вся вина полностью падала на Яна, выставляя его перед всеми агрессивным, неуравновешенным и несдержанным психом. Несколько раз она, ещё в кабинете директора, порывалась что-то сказать, но вместо голоса у неё вырывалась немота, словно ей отрезали язык. Так случалась от того, что как только она поддавалась вперед, то натыкалась на пристальный, буравящий тяжелый взгляд матери, и снова в ней зарождалось то чувство ослепляющего ужаса, лишающего воли, рожденное её фантазией, тем монстром, вышедшим из глубин её подсознания. Против него она была бессильна.
Запершись в своей комнате, Лера прислушивалась когда хлопнет входная дверь и мать уйдет на ночную службу. Тогда она сможет тоже беспрепятственно уйти из дома, не натыкаясь на этот холодный безумный взгляд воспаленных глаз. Чтобы скрыть свое беспокойство, чем-то занять себя в томительном ожидании, Лера водила карандашом по бумаге, покуда перед ней не появилось лицо Яна, чьи черты, линии, она знала лучше, чем свои собственные. Он смотрел в бок, так, чтобы не видно было глаз. Волосы падали на лоб, бледность которого была выражена даже на бумаге. А одно оттопыренное, заостренное сверху ухо придавало ему сходство с эльфом, таким же нереальным, как и весь рисунок.
Услышав долгожданный хлопок входной двери, и убедившись, что мать ушла на самом деле и никакой западни нет, Лера быстро одевшись, вышла на улицу. Ей во что бы то ни стало, надо объясниться с Яном, во всём признаться, а ели он не поймет её, это будет уже его выбор, решение, которое примет он сам, и ответственность за него не будет уже только лежать на ней одной. Это был малодушный поступок, – переложить тяжесть сомнений, проблемы чужой жизни на другого – но поступить по другому Лера не могла. Она просто устала и механизм самозащиты, инстинкт самосохранения подсказал ей самый легкий путь. Конечно, оставалось еще бегство и в крайнем случае самоубийство, на которое она никогда не решится, слишком ценя жизнь и то бесконечное многообразие форм, в котором она воплощалась.
Лера шла тёмной улицей, освещенной эфемерным тусклым желтым светом фонарей, кажущихся нереальными из-за мглистого тумана, стелившегося по земле. Вдыхая свежий воздух, наполненный ароматом согретой земли и цветущих деревьев, Лера сама наполнялась чем-то таким же свежим, силами, спокойствием, осознанием себя и своей любви, настоящей, на этот раз не придуманной её фантазией и не приукрашенной. Она чуть всё не испортила, не погубила, но разве это конец? Нет это недоразумение, которое поскорей надо было разрешить. Лера ясно видела цель, уже не сомневаясь в правильности своего намерения. Больше её не одолевала неуверенность и впервые она чувствовала себя в сговоре с природой, с этими цветущими деревьями, с молодыми побегами на ветвях, с этим бесконечным и бездонным небом над головой, окутавшим собой всю землю, весь мир, сплачивая всех, кто жил, живет и еще только появиться на этот свет.
Наслаждаясь этим мглистым вечером, теплым и благоуханным, Лера подошла к дому Яна. Она не чувствовала привычной робости, на это раз её переполняло знание, как она должна поступить. Просто позвонить и не дать закрыть перед своим носом дверь. А потом будь что будет.
Поднявшись на нужный этаж, Лера позвонила. Раздалась раздражающая трель звонка, как будильник, вдруг разбудившая от сонного, сказочного забвения, наполненного очарованием, грезами и надеждами. Лера увидела перед собой стены подъезда с отслоившейся краской, грязный, заплеванный пол и печать убогости на всем, на что падал взгляд. Будто проснувшись от сна, от желаемого наваждения, Лера увидела перед собой отворившуюся дверь и отца Яна в наброшенном халате и с удивлением в глазах смотревшего на неё.
– Лера? Здравствуй. Неожиданно. А Яна нет дома.
– А где он?
Лера отступила на шаг, когда в дверях появилась смутно знакомая женщина, на ходу застегивающая блузу.
– Дети пришли? – спросила она Павла Семёновича, ложа руки ему на плечо и вглядываясь в щель, оставленной полуоткрытой дверью.
