Конечно, временами Макс думал о другой жизни, где не было место пошлости, где он гордость матери, тоже сумевшей, наконец, найти себя на каком-нибудь поприще. Эта была жизнь, которую он совсем не представлял, лишь интуитивно знал о её существовании – возвышенная, основанная на долгих размышлениях, разговорах об искусстве, жизни, книгах, ведущих из темных переулках незнания в свет эрудиции, под теплые лучи осознания действительности и своего места в мироздании. В этом мире была только одна любовь, но на этом воображение Макса заканчивалось, точнее ломалось в попытке представить себе одну любовь со всеми вытекающими последствиями. Одна любовь должна быть возвышенной, чистой, прекрасной, но представляя себе таковую, Максу всегда представлялось само собой картина с уставшею матерью семейства, целый день обстирывающую, готовящую на всю семью, вечно в заботах и проблемах; и с таким же отцом семейства, пропадающего целыми днями на работе, чтобы накормить и одеть ораву сопливых ребятишек, вечно орущих и дерущихся. Его мозг просто не мог сопоставить этих два понятия, одно, созданное его мозгом, лишенное даже слабого отголоска красоты, и другое, рожденное неясным, смутным представлением о чем-то прекрасном и неизвестном. Но Макс знал, что есть люди, которым под силу это сделать, соединить возвышенное и земное. Например, Яну. Или его рыжей подруге – Лере.
Яна Макс возненавидел сразу, как только увидел. Этот парень был воплощением того самого непостижимого мира, вход в который для него был закрыт. Ян был прямая противоположность Макса, диаметрально лежащим полюсом, который никогда не должен был соприкоснуться с ним, но по воле обстоятельств, подошедший настолько близко, что своим незапланированным сближением стал искривлять все представления, взгляды и понятия Макса об окружающих его вещах, об этом мире. Всякое изменение в человеке, исходящее извне – это боль. Макс это знал, поэтому держался подальше от всего и всех, способных внести трансформацию в его уже сформировавшихся и устоявшихся взглядах. И это было трусостью.
Конечно, так говорить было не совсем честно по отношению к Максу. Ответственность его жизни лежала не только на нём, но и на близких людях, на обстоятельствах, в предпосылке которых они имели прямое или косвенное отношение. То же самое относится и к Яну, и к каждому человеку на земле. Одному человеку не под силу изменить свою жизнь, не вырвав себя из неё, как цветок или сорняк. Но, как и цветок или сорняк не могут вырвать самих себя, так и человек способен лишь быть вырванным и пересаженным каким-нибудь случаем, проходившим мимо.
Макс не видел этого случая в Яне, зато последний этот случай, способный изменить его жизнь, ясно ощущал в Максе, хотя и не понимая, что происходит. Ян видел в появлении Макса перемены, которые он за собой скрывал, и хоть сейчас и невидимые за его фигурой, но осязаемые, как тепло или холод, уловимые, как запах.
Ян уловил перемены прежде, чем увидел Макса, потому, что в душе призывал эти перемены, даже не осознавая этого. Ему осточертела его жизнь и он жаждал чего-то нового, незатасканного. Он хотел разрывов всех связей, чтобы, чего бы это не принесло, разорвались все отношения, связывающие его с тем никчемным существованием, которое он вел. Ему надоел тот город, в котором он жил, одни и те же лица, его окружающие, одни и те же разговоры, и так из дня в день, по кругу, со сменяющимся лишь пейзажем времен года. Да и они тоже повторялись. Ян часто себя сравнивал себя с грызуном, перебирающим лапками в колесе в тщетных попытках убежать, но не способным сдвинуться даже на маленькое расстояние.
Лера часто говорила Яну, что счастье заключено в повторении дней, и когда-нибудь он это обязательно поймет. Ян лишь пожимал плечами, может, и не считая Леру неправой, скорее находящейся в заблуждении от своего пола: она девушка, что с неё взять.
Хотел ли перемен Макс? Возможно, в глубине души. Он не осознавал этого, как человек, не осознающий, что смертельно болен, и еще не знающий об этом. У него были симптомы, он часто начинал задумываться «а что, если…», сравнивать себя с другими людьми, и всё чаще и чаще видел, что жизнь его и матери, в которой он не видел раньше ничего предосудительного, вызывает у других порицание и неодобрение. К кому больше из них двоих относилось это осуждение, он так и не разобрался, решив, что модели их судеб очень схожи, и наверное, некоторые не видят разницы. Это и задевало Макса, который не хотел себя связывать со своей матерью, в последнее время вызывающую вместо слепого преклонения, которое он испытывал раньше, одну лишь жалость и презрение.
