Вопиющенко проглотил две таблетки и запил водой. Майкл смотрел на него, но ничего не смог увидеть. Если раньше до отравления на лице вождя играли мускулы, цвел румянец в зависимости от настроения, то теперь лицо оставалось черным, бугристым, как вспаханная нива, и чувство жалости, присущее даже иностранцам, охватило его всего и сделало мягче.
– Потерпи, Виктор, я тебе как мужик мужику говорю. Мы не должны выглядеть в глазах мирового общественного мнения, как узурпаторы власти, а наоборот, как законно избранные по воле народа, а там будешь делать все, что тебе заблагорассудится. А что касается Донбасса и Крыма, не принимай близко к сердцу. Тебе нужно большинство, даже если это будет один человек. Ты посмотри, как в Америке. Пеньбуш ненамного опередил Кэрри, но вся Америка аплодировала Пеньбушу. Так и ты. Твои противники, те, кто против тебя голосовал, уже через месяц забудут об этом и будут тебе рукоплескать так же, как сейчас рукоплещут твои сторонники на Майдане Независимости. Этих ты поишь наркотиками, ты их содержишь, а тем обещай побольше, поскольку обещание это тоже своего рода наркотики. Как делал Ленин? Он всем обещал рай на земле. И ему верили, за ним шли. Даже те люди, кого он довел до крайней нищеты, верили только ему одному, а потом, когда он отдал концы, поверили его духовному сыну, головорезу Джугашвили.
– Мне не надо, чтобы Донбасс шел за мной. Я их всех пересажаю, я уничтожу их. Тюрьмы надо заполнить, концентрационные лагеря возобновить, ссылки возродить. В Аравийскую пустыню – вот куда я бы всех загнал.
– Не горячись. Настоящий политик не может страдать жаждой мести, он должен быть великодушным. Каждый человек по отдельности – личность, – продолжал философствовать Майкл, – а в толпе, когда он становится частью толпы, похож на вола с завязанными глазами: куда его поведут, туда он и пойдет покорно, и воз тянуть будет добросовестно.
– Со всем я согласен, – начал сдаваться лидер нации, – но я уже устал бороться за власть. Я уже хочу руководить, хочу ездить по странам вместе с супругой Катрин, как американский президент. Я лидер по натуре, не могу сидеть просто так, сложа руки. Я хочу действовать, действовать и еще раз действовать во имя блага народа. А ты… ты меня ограничиваешь, моя нация не простит тебе этого.
Вопиющенко на последних словах широко улыбнулся, дабы Майкл воспринял его слова, как шутку.
– А знаешь, что? Я сейчас отправлюсь на Майдан Независимости, там меня всегда ждут. Мерзнут люди, надо им потопать ногами, помахать руками и покричать, они от этого согреваются. А в общем, они мне уже не нужны. Их содержание обходится в копеечку. Кроме того, мне докладывают, что в палатках процветает распутство, происходят драки: спариваются, женятся, разводятся. Ты мне заготовь хоть один указ, я его подпишу и прочитаю на майдане.
Майкл не возражал. Он достал портфель, извлек кипу бумаг. Там уже содержались всякие указы, приказы, постановления. Это были копии тех указов, приказов, которые издавались Коштуницей в Югославии, а затем Сукаашвили в Грузии. Достаточно было немного изменить шапку, дату, переставить некоторые слова и вставить другую фамилию в самом конце, скажем, вместо Сукаашвили – Вопиющенко, и дело в шляпе.
Виктор Писоевич с президентской решительностью схватился за телефон, дабы сообщить Юлии о том, что встреча на майдане состоится уже через полчаса. Юлия согласилась, хотя знала, что оповестить всех в течение получаса никак не получится, а тем более пробраться на этот майдан, в особенности, если он уже запружен народом. Бенедикта Тянивяму трудно будет извлечь по телефону, а без него, без Бенедикта, вывести все пятнадцать тысяч на площадь и заставить их орать во всю глотку просто невозможно.
Но, к счастью, все обошлось благополучно. Юлия позвонила депутату Школь-Нолю и приказала ему схватить горн, броситься к палаткам и протрубить сбор, как когда-то в пионерском лагере. Эта афера удалась на славу, майдан тут же был заполнен, и Бенедикт Тянивяму явился на майдан с некоторым опозданием.
Революционеры в оранжевых куртках уже орали во всю глотку: «Вопиющенко – наш президент» до тех пор, пока тот лично, сверкая своим экзотическим видом, не появился на трибуне.
Он трижды низко поклонился, затем извлек несколько указов и стал их зачитывать. Надо признать, что читал он нудно, но толпа все равно ревела. Наконец он передал свои указы Юлии, еще раз поклонился и уже начал устную, несколько сумбурную речь.
