– В стенах парламента я сижу довольно далеко от трибуны, но я хорошо вижу выражение лица каждого оратора, даже его двойной подбородок, и точно определяю по выражению его лица: врет он или говорит правду. Это я здесь, у вас в кабинете… принимаю желаемое за действительное. Я даже у себя дома рисую, в воображении, конечно, ваши бюсты, ваши портреты в каждом кабинете, в каждом переулке, на каждой площади, в любом нашем городе. Мои выступления в парламенте приближаются к двум тысячам по количеству, и я в своих выступлениях всегда был на вашей стороне. Мне бы пост министра юстиции, на большее я не претендую.
Курвамазин трижды низко поклонился и дважды перекрестился, чем не только угодил Вопиющенко, но и смутил его. Но он собрал все свое скудное мужество в свой дрожащий кулак и произнес:
– Должность министра юстиции уже занята. Что еще?
– Тогда должность Генерального прокурора подошла бы…
– Уже занято. И я… занят, прошу извинить. А ваша просьба будет учтена и рассмотрена при распределении должностей.
– Позвольте мне откланяться и выразить вам мои наилучшие пожелания здоровья, настроения, трудолюбия и прочих благ… пусть процветает ваша семья, ваша супруга-американка. Пусть подрастают ваши детишки, которые родились не в Киеве, а в Америке и имеют американское престижное гражданство; пусть Джордж Пеньбуш вас всегда поддерживает.
И Курвамазин повернулся на сто восемьдесят, рванул ручку двери на себя и очутился на улице. Январский мороз и ветер сковали его члены, и чтоб не вступить в конфликт со своим собственным сердцем, он забежал в кафе, заказал двести грамм православной в пластмассовом стаканчике, опрокинул и поцеловал в донышко, как в молодости.
Визит к президенту небольшой группы депутатов, так горячо участвовавших в оранжевой революции, был только началом той грызни, которая разразилась по поводу дележа министерских портфелей. Только на премьерское кресло претендовали как минимум три человека: Юлия Болтушенко, Петр Пердушенко, кум и ближайший соратник, и как бы тень самого президента – Александр Бздюнченко. Кого из них выбрать, он никак не мог решить.
Бздюнченко лип к нему, как банный лист, следовал за ним везде и всюду, даже у нулевого помещения стоял, пока хозяин не вернется. Виктору Писоевичу достаточно было раскрыть рот и произнести «а», как Саша уже произносил «б». Но не лучше ли его сделать государственным секретарем, упразднив администрацию президента? В США ведь есть госсекретарь. Да и жена Катрин настаивает на этом. Украина не только следует по пути США в политическом плане, но и должна следовать в плане экономическом, дабы добиться процветания в кратчайшие сроки и догнать, а возможно, и перегнать Америку.
Много зависит и от премьера. Вот кум Петро, чем не премьер? Если бы не… Юлия. Юлия Феликсовна доказала свою исключительную преданность. Если бы не Катрин, сделавшая его зятем Америки, он взял бы в жены Юлию: она симпатична, энергична и не так уж и бедна. Все ее имущество можно оценить в четыре миллиарда долларов. Она и сама говорила ему об этом. Но как ее выбрать? Что скажет Катрин? За спиной Катрин великая страна. Попробую еще раз обговорить с ней кандидатуру Юлии, нашей Жанны д'Арк. Если она упрется, то придется назначить Петра, нашего гиганта. Задавит он меня, боюсь. Такой массивный, и глаза свекольные, жестокий, должно быть.
Как избежать грызни между соратниками, президент не знал. «Мне надо позаботиться о том, чтоб они не перессорились между собой и чтоб это не стало достоянием гласности, – думал он. – Я даже могу взять на себя определенную долю ответственности. Начну предлагать кандидатуры на тот или иной пост сам, а они пусть кивают головами в знак согласия. Я теперь для них Бог и царь, что скажу, так и будет. Вон даже мой кум Петро ходит на цыпочках в моем присутствии. А что касается Юлии и Петра, то, может, мне бросить жребий: на кого падет, тот и будет премьером».
Он думал много и бессистемно, возвращался к первоначальной мысли, потом отбрасывал ее, чтоб начать с конца, но тройка в составе Бздюнченко – Болтушенко – Пердушенко стояла перед ним, как шиш, а они, еще не перессорившись, требовали решения.
И тут его размышления прервал звонок Юлии.
– Когда проводим инаугурацию, в субботу? – спросила она голосом, так похожим на колокольчик. – Только успеем ли? Инаугурация должна превратиться в национальный праздник нашего многострадального народа, а не так, как было при прежних президентах. А для этого мы должны подготовиться. Я хочу позвонить в МИД, надо же пригласить глав иностранных государств. Я потому и звоню: хочу согласовать дату.
– Хотелось бы в субботу, признаться: не терпится, но, по-моему, лучше в воскресенье. Весь Киев соберется, яблоку негде будет упасть, и я речь произнесу на майдане, это будет все-таки символично. Тут осталось всего ничего, один день по существу. И главам иностранных государств собраться надо. Может, и сам Пеньбуш пожалует.
