– Да надоел ты уже всем, хрыч старый. Сколько раз я выступал в парламенте за все эти годы? Может, раза три, а то и того меньше. И то мне было не по себе, скука брала во время выступления: глядишь на эти тупые депутатские рожи и думаешь, на хрена мне все это нужно. Если вам не нужно, то мне тем более. А ты по три раза в день чепуху несешь с трибуны. На всю страну. Курвамазина с бородкой знают все. Я тут недавно ездил в деревню Дедовичи, где я родился и вырос. Соседская девочка Жанна говорит мне: дядя, я знаю вашего Курвамазина с бородкой, он отличный болтун. Меня не знает, а тебя знает. Что тебе еще нужно? И потом, ты склонен к зазнайству. Сегодня тебе позволили болтать в парламенте, но тебе показалось мало, и ты пришел ко мне и требуешь предоставить тебе эфир. Не много ли ты хочешь, браток?
– Я протестую…
– Протестуй сколько угодно, – великодушно заявил Пердушенко. – Ну, а ты, что ты хочешь, Дьявол…?
– Пся крев, я хочу того же. Когда я был на избирательном участке в Донецкой области…
– Меня это не интересует, – несколько беспардонно остановил его Пердушенко. – Короче, я понял, зачем вы оба пожаловали. Но, господа, я вас не приглашал. У нас на Украине говорят так: незваный гость хуже татарина. Но я великодушный человек. Раз вы уж здесь… протяните ручку. По пятьсот долларов, надеюсь, хватит.
– Не знаю, как мой коллега, а мне деньги не нужны, не за тем я сюда пришел. Меня интересует гораздо больше. Как вам известно, моя политическая карьера началась не вчера и я доказал свою лояльность и преданность идеалам блока Виктора Вопиющенко, куда входят уважаемые депутаты и руководители отделов, один из которых сидит передо мной, вернее, я перед ним сижу, и фамилия этого депутата Пердушенко. Я так же предан и этой козе, которая все время кричит, Болтушенко. Но выходит, что никто из вас этого не ценит. Я что, так и буду оставаться невостребованным, непризнанным Цицероном? Мне этого недостаточно. Мой ум рассчитан на большее, уверяю вас, Петр Пирамидонович, дорогой, и прошу вас: пошире откройте глаза. Вы увидите в этой седой бороде мудрость. А мудрость сейчас как никогда нужна государству.
– Ты хочешь знать, какую должность можешь получить в правительстве Пердушенко? Так, что ли? Хорошо, я подумаю. Но ведь кроме меня на эту должность претендуют и Юлия Болтушенко и Бздюнченко. Тут все будет зависеть от президента. Сходи к нему.
– Замолвите словечко, Петр Пирамидонович. Я буду произносить речи в вашу честь, всегда, при любых обстоятельствах.
Курвамазин порылся в карманах, словно хотел извлечь презент, но нашел только пять гривен в боковом кармане, которые постеснялся предложить Пердушенко в качестве презента.
– Пся крев, – произнес Дьяволивский, тяжело поднимаясь с кресла.
– Ты о чем там бормочешь, скотина? – спросил Пердушенко. – Подождите, Юрий Анатольевич, – обратился он к Курвамазину, открывая потайной ящик стола и извлекая нечто вроде визитки. – Это вам талон на машину. Оплату произведете только за оформление, остальное – подарок за добросовестный труд на благо блока Вопиющенко и Пердушенко.
– А я? – с дрожью в голосе спросил Дьяволивский.
– А тебе вот! – сказал Пердушенко, тыча в зубы комбинацию из трех пальцев. – Ты выступаешь несколько путано, а в твоих глазах сверкает злоба на все человечество. Я сижу на заседаниях и думаю: дай такой скотине власть в руки, он всех бизнесменов перережет, а кишки вокруг дерева обмотает. Откуда у тебя столько ненависти ко всему?
– Пся крев! Москали нас оккупировали, отца посадили, тетку посадили, дядей пересажали, все они на Соловках свой славный путь закончили. Я у дальней родственницы воспитывался. А теперь я мщу и буду мстить, пока дышу, – оправдывался Дьяволивский.
– Ну, черт с тобой. Вот возьми, сходи с этой карточкой в спортивный магазин, там тебе выдадут велосипед… китайского производства, совершенно бесплатно, между прочим.
У Дьяволивского заблестели глаза; крупная слеза скатилась по правой щеке, которую он и не помышлял смахнуть. Втянув голову в плечи, он побрел к выходу несколько зигзагообразно, постоял у двери и еще раз произнес «пся крев» и только потом скрылся за дверью.
– Петр Пирамидонович, ну зачем вы так? – спросил Курвамазин. – Он со всей душой к вам, а вы…
– Он гадкий человек и к тому же он серьезно болен.
– Чем?
– Национализмом. Он – нацист, бандер. Мой отец воевал с ними после сорок пятого года. Что они делали? Днем работали на фабриках и заводах Львова, а вечером брали автомат в руки и шли убивать ни в чем не повинных людей. Жертвами становились в основном жены и дети советских офицеров. Отца поймали одним воскресным вечером, отвели в лес, сдирали с него кожу и живого рубили по частям, сначала руку, потом ногу, а голову в последнюю очередь. Львовяне считают себя щирыми украинцами, в чем я очень сомневаюсь. Мой отец тоже украинец из Винницы. Я молчу только потому, что этот «пся крев» нам сейчас нужен, а так я бы ему морду набил.
Курвамазин слушал и чесал бородку, явно находясь в замешательстве.
