Начинают обращением к предмету. Пылкое воображение молодого писателя обращается прямо к предмету, хотя бы он был далек или бездушен: как будто сей предмет может слышать и разуметь его. Это бывает в живом и сильном чувстве[97].
Более зрелая речь может постепенно вовлекать слушателей, например быть описанием прогулки, на которой вдруг внезапно мы обращаем внимание на солнце, водопад или руину, свидетельствующую о великих событиях. Но в любом случае начало речи – это самое ответственное. Пока мы не научились всецело переносить слушателя в мир того предмета, о которым мы говорим, мы не стали ораторами:
Начинают случайностями: прогулкою, путешествием, нечаянною встречей и подобными обстоятельствами; потом нечувствительно [т. е. незаметно – А. М.] останавливают внимание на главном предмете[98].
Конечно, Кошанский усвоил некоторые уроки Монтескьё, Руссо и Карамзина, сентиментальной прогулки с незаметной мудростью. Но при этом он в середине изложения требовал не вольностей, а полного порядка, исчерпания не просто всех свойств предмета, но и всех возможных сюжетных ситуаций. В этом смысле ритор для него – полновластный писатель, который силой воображения возносится над всеми «статусами»:
Когда предмет представляется действующим (например: герой, благотворение, надежда), то вычисляются его действия одно за другим, постепенно и отдельно. Или, если предмет остается бездейственным (например: озеро, холм, кладбище), то описываются перемены с ним в разное время: днем, ночью, утром, летом, зимою…
Если предмет физический и составляет целое (например: город, сад, деревня), то вычисляются его части или картины с разных сторон, в разное время. Или, если предмет нравственный и составляет род (например: добродетель, порок): то описываются разные виды его (например: скромность, сострадание, благотворение – роскошь, праздность и пр.)[99].
Оратор у Кошанского мыслит ассоциативно, но ассоциации подчинены строгим правилам сопоставления и контраста. Он создает развернутые картины, но все классицистские правила композиции и контрастирования в них соблюдены. Оратор должен пробудить особо интимное воображение, не сюжетное, а глубинное, сердечное, обратиться к самым затаенным и трепетным чувствам слушателя. Тогда картины превратятся в настоящие драматические сцены:
