В каких-то вещах, например учении о стилях, Кошанский опирался на античных риторов, на их представления о суровом или о торжественном стиле. Но у Кошанского все стили становились лично окрашенными, принадлежащими какой-то личности из числа россиян. Например, образцом лаконичного, афористичного стиля в России сделался Александр Васильевич Суворов. Образцом рассудительного стиля – Екатерина II. Таким образом, русскую историю и русскую современность можно теперь было представлять как торжественный парад всех стилей. В отличие от многих современников, считавших, что русская литература догоняет мировую и пока еще скудна, Кошанский был убежден, что русское Возрождение уже произошло, что Екатерина II ничем не хуже Людовика XIV. Все литературные жанры, все литературные стили у нас уже есть, и поэтому молодые люди даже на школьной скамье могут создавать завершенные и в чем-то совершенные сочинения.
Кошанский стоит на рубеже двух эпох – старой латинской образованности и нового романтического представления о «духе языка», из которого происходит вся образность и все социально значимые смыслы. Он не мог стать до конца романтиком, слишком он верил стройным сюжетам латинской литературы, всем этим образам доблести, которые в его речи складывались в причудливую сказку. Эта сказка была почти арабеской, где Эней становился похож на богатырей, но до конца превратить все сюжеты в экзотику, отдавая себя всецело вдохновению, он не мог. Но Кошанский не был и классицистом, потому что классицист требует строгой связки подражания природе и морали. Для классициста, если ты рассказываешь историю, ты сразу должен сделать из нее вывод; и чем разнообразнее рассказ, тем более четким и строгим должен быть вывод. Классицизм поэтому любит мифологические и библейские сюжеты, в которых судьбы героев известны, и вывод сделан поэтому как бы заранее. Тогда как Кошанский настаивал на том, чтобы сочинение было самодостаточным, и чтобы нравственное чувство обращалось внутрь произведения. Нравственное чувство должно быть не выводом из произведения, не рамкой, но душой: оно позволяет сделать композицию лучше. Этика для Кошанского – вдохновение, а вдохновение – этика.
Если красоты слога могут пленять только одно поколение, а следующее поколение к ним уже равнодушно, то композиция делает произведение стройным и бессмертным. Ведь язык постоянно меняется: и здесь Кошанский расходится как с классицистами, которые стремились утвердить незыблемую литературную норму, так и с романтиками, для которых живой дух языка создает бессмертную нацию и потому тоже в чем-то становится бессмертным. Язык для Кошанского – это во многом условная система, такая же как одежда или домашний быт, все это подвержено модам и меняется с ходом прогресса. А вот композиция показывает стройность мысли и нравственную решительность человека:
Ничто так не важно для сочинения, как расположение (operis summa, говорит Гораций), и ничем меньше не занимаются начинающие, как расположением. Они все внимание обращают на прелестные выражения, на цветущие слова и картины, не думая и не подозревая, что истинное красноречие всех веков и народов состоит в прекрасных мыслях, в искусстве располагать и составлять сочинение, а не в наружности, которая в живом языке пленяет только один век, одно поколение.
Заметим мимоходом, что живые языки изменяются с каждым двадцатипятилетием, сперва достигая совершенства, а потом уклоняясь от оного; и цветущее состояние их едва ли продолжается один век, но сила мыслей и доказательств, но искусство расположения остаются для отдаленнейшего потомства[94].
Начинающие ораторы излагают все в порядке впечатлений. Но нужно подчинить впечатления нравственному чувству: что из чего следует, когда какие поступки становятся возможными. Стройность композиции – это и стройность самоконтроля. Правильно описав день, ты поймешь, что хорошего и что дурного ты сделал за этот день:
