Ребячливым стилем называется некоторая чрезмерная манерность в изображении незначительных забав. Например, если какой-нибудь оратор считает нужным вставлять в свою речь ласкательные слова и нежные фразы, словно какие-то погремушки. Страдающие этим пороком преднамеренно вставляют всюду в речь нежные, мягкие и приятные слова и выражения, не обращая, однако, никакого внимания на то, допускает ли содержание подобные красоты стиля. Действительно, будет ли содержание серьезным, героическим, божественным или же скорбным и трагическим, они излагают его с женственной сладостностью и своей легковесностью погрешают против уместного. <…> И подобно тому, как страдающие пороком напыщенности выдумывают, по словам Горация, «полуторафутовые слова», так эти «изысканные» ораторы всюду ищут слова уменьшительные, ласкательные, приличные устам лепечущих девочек, а не мужей. Ведь они до тошноты нагромождают вычурные украшения и прикрасы: глазки, зеницы, губки, садики, цветочки, гвоздики, маленькие волны, фавонии, зефиры, кораллы, кристаллы, драгоценные камешки, жемчужины, мед, нектар, амброзию, бальзамы и т. д.[56]
Феофан явно перегибает палку: он не хочет, чтобы человек трогательно относился к себе и к ближайшим родственникам. Для него все люди уже часть государства, перед всеми стоят суровые испытания, в которых не до нежности. Но он остроумен, обличая тех, кого называет «тирсом ушибленные» (thyrso percussi; тирс – это обвитый плющом жезл в процессиях в честь Диониса, бога вина), то есть опьяняющие себя своей же речью, возбуждающие самих себя, а не публику. Такое самолюбование для него – признак гражданской безответственности:
Отсюда ясно, что такое стиль парентирса, т. е. это стиль, подобный тирсу: когда кто-нибудь по поводу предметов незначительных или совершенно ничтожных охвачен слишком сильными чувствами: восклицает, негодует, выкрикивает, извергает страшные проклятия и угрозы, умоляет всех богов и богинь, заявляет, что не хочет жить от позора, хотя тяжба идет о трех козах. Затем, если надо о чем-либо говорить медленно, если, разумеется, сюжет заурядный или не столь значительный, то такой оратор скажет, что не знает, откуда начать, где кончить, а также измыслит, что он охвачен неким аполлоновским вдохновением (которое поэты называют энтузиазмом) и восхищен на небо, нисшел в преисподнюю или унесен к Геркулесовым столпам. И подобно тому, как страдающие пороком ребячливости полны каких-то претензий, так и эти thyrso percussi всегда стремятся без нужды к трагическим предметам, исполненным трепета и ужаса. Одним словом, это некая исступленная и неистовая речь; ясно, что она более похожа на речь напыщенную, если только она не отличается еще большей страстностью[57].
