В письме к Фуску он рекомендует цицероновский метод занятий красноречием: перевод с греческого на латинский или с латинского на греческий, благодаря чему «вырабатывается точность и блеск в словоупотреблении, обилие фигур, сила изложения, а кроме того, вследствие подражания лучшим образцам и сходная изобретательность… приобретается тонкость понимания и правильное суждение»; парафраз как соперничество и состязание со славными образцами (п. VII, 9, 2–3; ср. «Об ораторе», I, 154–155; Квинтилиан, X, 5, 4–8). Но к этому он добавляет необходимость пересмотра и переделки речей для опубликования, чего нет в совете Цицерона (хотя сам он перерабатывал некоторые свои речи перед изданием)[124], и, напротив, на чем настаивал Квинтилиан: «…то, что пишется в книге, публикуется как образец и должно быть исправлено, отделано и составлено в соответствии с правилами и порядком, потому что может попасть в руки людей ученых и будет судимо знатоками» (XII, 10, 50). В тон ему Плиний советует оратору сначала написать речь: «…написанная речь является ведь образцом и как бы άρκέτυπον (прообразом) произнесенной… совершеннейшей оказывается та произнесенная речь, которая… больше всего приближается к написанной» (п. I, 20, 9–10; ср. Квинтилиан, XII, 10, 51: «Хорошо говорить и хорошо писать, по-моему, одно и то же»). Таким образом, после написания, произнесения, переделки и опубликования Плиний устраивал рецитации своих старых речей, гордясь ими как образцами стиля.
Плиний учился в Риме не только у Квинтилиана, от которого наследовал культ Цицерона и любовь к классике, но и у прославленного греческого ритора Никета Сацердота, у которого воспринял вкус к азианскому красноречию (п. VI, 6,3). У него легко обнаруживается склонность к этому модному цветистому стилю, которому он явно отдает преимущество перед простой и сжатой речью. Полагая, что «наибольшее удивление вызывает наиболее неожиданное — παράβολα» (п. IX, 26, 4), он стремится к внешнему лоску, оттачивает выражения, ищет эпиграмматических оборотов. Стиль его «Панегирика к Траяну» антитетичен и сентенциозен, изобилует повторами, всяческими словесными изысками в манере азианистов и вполне во вкусе тех, «даже не очень образованных людей» (mediocriter docti), о которых он говорит в письме I, 10, 5 (ср. Квинтилиан, X, 1, 43) и согласно с собственным высказыванием: «Следует отпускать поводья красноречию и не стеснять полет таланта узкими пределами» (п. IX, 26, 7).
Слишком большое внимание к форме было характерной приметой этого времени, когда изысканностью и внешней отделкой речи прикрывалась незначительность ее содержания. И Плиний, воплотивший в себе дух современной ему эпохи, попал в тон ее ведущей тенденции. Он жаждал нравиться, а «кто пишет, чтобы нравиться, будет писать так, как будет нравиться», говорит он сам в письме III, 18, 10. Ему хотелось сохранить расположение молодых людей, и он делает уступки «слуху молодежи» (п. II, 5, 5), которой нравился азианизм (ср. «Брут», 95, 325: «азианская манера больше к лицу юности, чем старости»). Ему не удалось избежать манерности своего времени, и его красноречие не поднялось над уровнем современных декламаций; считая себя классицистом, он временами оказывается в плену у азианской школы. Наряду с краткостью и точностью аттической манеры, он ценит блеск, силу изложения и стилевую изобретательность манеры азианской. Недаром его назвали классицистом, окрашенным в азианизм[125].
Влияния различных традиций, таким образом, обусловили двойственность Плиния в отношении стиля, его колебания между классицизмом и азианизмом, нечеткость его критериев ценности словесного искусства. В письме к Луперку, например, Плиний весьма неопределенно, хотя и остроумно, высказывается об одном ораторе своего века, «безыскусственном и здравомыслящем, но не очень величественном и изящном: «у него нет никаких недостатков, кроме того, что у него нет недостатков». Оратор ведь должен иногда возноситься, подниматься, выходить из берегов, устремляться ввысь и часто подходить к стремнинам» (п. IX, 26, 1–2). В другом письме, к приверженцу строгого сухого стиля Миницию, он говорит, посылая ему свою рукопись на просмотр: «…всякий раз, подозревая, что какое-нибудь место покажется тебе слишком напыщенным, потому что оно звучно и возвышенно, я считал не лишним… добавить другое, более сжатое и сухое, вернее более низменное и худшее, а по вашему суждению, более правильное» (п. VII, 12, 4).