В Овальном кабинете Добрынина ожидал Генри Киссинджер. Они годами вместе работали за кулисами над заданиями начальства, и сегодня ничем не отличалось от других дней – защитить национальные интересы, сберечь давние отношения, проникнутые взаимоуважением и дружбой, выставить Никсона с Брежневым в наилучшем свете.
– Анато-олий Федорович, – с искренней теплотой прогудел Киссинджер. – Как приятно видеть вас, в особенности по столь историческому поводу.
Никсон встал из-за широкого полированного стола приветствовать советского посла.
Добрынин почтительно склонил голову:
– Господин президент, мистер Киссинджер, для меня честь быть приглашенным сюда в этот день.
Он работал послом со времен Кубинского ракетного кризиса и говорил по-английски безупречно, пускай и с русским акцентом. Двое обменялись рукопожатиями с Добрыниным, затем Никсон жестом показал ему садиться в золоченое кресло рядом со столом. Киссинджер занял привычное свое место напротив.
Овальный кабинет имел официально-маскулинный вид. Никсон терпеть не мог бледные прозрачные шторы, предпочитаемые его предшественником Джонсоном, и заменил их плотными, золотистыми, парчовыми с бахромой, подходившими, на его вкус, к новому насыщенно-синему ковру. Он снова устроился в черном кожаном кресле, в окружении флагов США и президента, бюста Линкольна и крупного фото своей семьи на столике у окна. Никсон был аккуратист. Перед ним на почти пустом столе лежали аккуратно оформленная повестка дня и ежедневник, стояли аккуратная подставка для ручек и аккуратный черный телефонный аппарат. Одна из маленьких кнопок нижнего ряда на панели мигала.
Пока трое доброжелательно болтали, в боковую дверь прошел Холдеман, кивнул Добрынину и обошел кресло Никсона. Нажав мигающую кнопку, глава президентской администрации подрегулировал громкость маленького динамика. Он загодя прикатил телевизор на колесиках и сейчас включил его. Пошла трансляция НАСА. На экране показывали астронавта, стоящего на поверхности Луны, с лунным модулем по одну руку и звездно-полосатым стягом по другую. Холдеман наклонился к уху Никсона и заговорил, показывая на какую-то запись в повестке дня. Никсон кивнул, и Холдеман отошел поодаль.
Из динамика продребезжал голос Каза:
– Белый дом и московский Центр управления полетами, говорит Хьюстон, все готово к телемосту.
Киссинджер и Добрынин заерзали в креслах, устраиваясь поудобнее для просмотра.
В Москве Владимир Челомей посмотрел на часы.
– «Аполлон-18», это Хьюстон, проверка голосовой связи.
Чад смотрел в камеру, подняв золотистый светофильтр так, чтобы видно было его лицо, и щурился на ярком солнечном свету.
– Восемнадцатый слышит вас громко и четко, Хьюстон.
Каз заглянул в методичку, которую ему из Белого дома прислали. Сначала Никсон.
– Господин президент, вы в эфире.
Никсон сверился с брошюрой:
– Майор Миллер, говорит президент Никсон, ваш верховный главнокомандующий. Затрудняюсь выразить во всей полноте мою гордость как американца вести сейчас беседу с вами на Луне. Особенно при виде флага США, чьи цвета столь ярки и четки рядом с вами.
Голос Чада от множества ретрансляций местами съедали помехи:
– Господин президент, я также горжусь привилегией говорить с вами, сэр.
Никсон продолжал:
– Чад, мне известно, что миссия, которой вы руководите, выдалась тяжелой и, увы, оказалась сопряжена с потерей человеческой жизни. Такова цена путешествий в непознанное. Мы и нация выражаем вам одновременно соболезнования и признательность за ваши труды во имя науки и мира.
Холдеман составил текст речи после консультаций с Киссинджером, зная, что Советы будут слушать.
– Я очень рад, что нам удалось найти способ использовать космические исследования не только ради решения технических задач, а и для международного сотрудничества. Миру нужны символы совместного труда, и вы вместе с НАСА указываете путь. На линии присутствуют советские представители, которые с нетерпением ожидают возможности пообщаться с одним из вас. – Он сверился с методичкой, потом еще раз. – По их просьбе я приглашаю вас приветствовать старшего лейтенанта Громову, женщину-космонавта, которая сейчас спустится из американского посадочного модуля на поверхность Луны.
В Москве Челомей ждал этого мига. Он требовательно бросил через скрипучий динамик Габдулу, застывшему в ожидании у пульта в Симферополе, за тысячу двести километров на юг:
– Давай!
Габдул рывком перевел вперед штурвал и задержал его. Не время думать об осторожности.
В Хьюстоне переводчик рядом с Казом пригласил Светлану покинуть модуль. Белая фигура появилась на экране и ловко спустилась по перекладинам. Она развернулась и прошла к противоположному от Чада месту рядом с флагом. Покосилась на него и тоже подняла светофильтр.
Никсон кивнул Добрынину, а тот тихо проговорил:
– Господин президент, в такой важный для моей страны день я, с вашего разрешения, обращусь к космонавтке сперва на русском, а затем на английском.
