Диана обернулась и увидела, как четверо лакеев, возглавляемые высоким, одетым в бархатный халат, господином, пытаются протолкнуть в дверной проем огромное полотно в раме.
– Мы могли бы посмотреть ее в мастерской, – заметила Катя, на что хозяйка покачала головой:
– Ах нет!
– Мы убрали ее подальше, – пояснил господин, судя по всему, муж баронессы, – чтобы вскорости неприметно сжечь. Мастерскую изучите после.
Полотно, укрытое белой тканью, водрузили на заблаговременно принесенную подставку. Геммы подошли ближе, и барон сдернул завесу.
– Не могу это видеть. – Хозяйка прикрыла глаза тыльной стороной ладони и откинулась на спинку щеголеватого кресла.
Ну, посмотреть там определенно было на что. Краска, положенная густыми мазками, бугрилась, создавая объем. Художник использовал множество оттенков лилового, коричневого, розового и бежевого. Но больше всего здесь было красного во всех его проявлениях. Прищурившись, Диана оценила блики, из-за которых изображение казалось очень мокрым и чуть ли не живым. Хотя это, конечно, спорно.
Илай с Катей молчали, разглядывая этот монументальный труд.
Диана потерла подбородок и щелкнула пальцами, наконец сообразив:
– Это же бараньи кишки! Да так подробно…
Хозяйка всхлипнула, а ее супруг свел брови на переносице:
– Совершенно верно. А должен был быть семейный портрет с нашими тремя детьми, для которого мы позировали два с лишним месяца! И представьте реакцию моей тещи, которую пригласили на демонстрацию.
– Бедная матушка, – едва не плакала баронесса. – Ей стало плохо с сердцем!
– А этот неблагодарный подлец удрал. – Господин Ковригин стиснул не самый внушительный кулак и погрозил кому-то невидимому. – Я с него шкуру спущу!
– Да, нехорошо получилось, – признала Диана и колупнула краску. Полностью засохшую, несмотря на жирнющий слой. – Когда это произошло?
Хозяева наперебой стали вычислять, поминая именины каких-то родственников. В итоге у них вышло, что с пропажи минуло две недели. К Бернотасу они обратились не сразу, а только когда услышали от знакомых схожую историю.
Баронесса так распереживалась, что предпочла остаться в гостиной, а барон с одним лакеем сопроводили их на верхний этаж, где и располагались комнаты семейного художника Анатолия.
– А расскажите побольше про ту бородавку, – попросила его Диана. – Ну, в форме гриба.
Барон пробормотал что-то невнятное вроде «если бы бородавка».
Лакей вскрыл первую комнату. Огромные окна с восточной стороны особняка должны были заливать ее потоками яркого солнечного света, как известно, необходимого художникам. Но они зачем-то были криво заклеены листами красной бумаги, отчего мастерская приобрела странноватый вид.
– Здесь не помешала бы уборка, – заметила Дуся, окинув пространство профессиональным взглядом. Барон покосился на нее, как будто недоумевал, отчего прислуга вообще открывает при нем рот.
– Не хочу даже заходить туда, – заявил хозяин, оставшись на пороге. Вид у него был бледноватый, а запах – горький. – Когда вы закончите, я велю все здесь уничтожить.
Геммы и голем же без опаски углубились в просторную комнату.
При монастыре одно время работал скульптор – резчик по дереву. Он делал статуи серафимов и вечно что-то стругал, ковырял, полировал. Пока он возился с древесиной, перламутром и позолотой, Диана иногда подсматривала за ним в окошко выделенной ему кельи. Когда мастер взялся за пропитки и лак, находиться рядом стало невозможно из-за ее нюха. Но Малахит никогда не видела мастерских художников, чтобы понять, что именно здесь неправильно. Тогда она обратилась к графинюшке:
– Ты же рисовать любишь?
Катя кивнула. Сегодня ее скулы и лоб украшала тонкая вязь алых белоборских узоров. Брат тут же влез, явно желая угодить своей ненаглядной:
– Я, кстати, тоже люблю.
– Ты черкаешь грифелем в блокноте на коленке, – отмахнулась Малахит. – Я имею в виду по-настоящему, красками.
– Для меня это было одной из немногих отдушин в Алласе, – пояснила Катя с улыбкой.
– Тогда тебе и судить – что здесь не так.
Катерина обошла мастерскую кругом.
Барон из дверей громко осведомился, не нужны ли господам геммам канделябры. Когда они вежливо отказались, вовсе скрылся из виду.
– Ну, – начала графинюшка задумчиво, – кроме отсутствующего света, краски хранятся странно – в ведрах. К тому же они безнадежно засохли. Никогда такого не видела. В остальном нет ничего необычного – каждый художник волен подлаживаться под свою музу, какой бы она ни была.
Илай непонимающе нахмурился, и она пояснила:
– Так мудрецы Скафоса называют воплощенное вдохновение. Часто его представляют в образе прекрасной женщины.
– Твой прапрадед называл это «копытом по лбу», – вставила Дуся, – а потом шел к кузнецу с очередной бредовой идеей.
Диана покопалась в груде набросков на столе у окна. В самом низу она нашла изображения фруктов и какой-то посуды, в середине было много чего перечеркнутого, что не разобрать, а наверху были сплошь какие-то слизняки, бесформенные медузы, те же кишки и черепа животных в разных вариациях…
– А это могла бы быть муза? – спросил Илай из другого угла мастерской. – Поглядите-ка.
