С мужем Зинаида Алексеевна Лопахина не поговорила, но оставила записку, в которой сообщала, что уезжает на год, что официально освобождает его от всех оставшихся обязательств и предлагает развестись. Еще она предупреждала его, что в случае развода оставляет ему московскую квартиру, а дом, который выстроила своими руками, будет принадлежать ей и сыновьям.
Софья Леопольдовна тоже собирала вещи, но получалось у нее это плохо. Она вынуждена была брать с собой то, что хранилось в московской квартире, упакованное в коробки и ящики. И хотя каждая коробка, каждый пакет и сверток имели самодельную этикетку с полным перечнем содержавшегося там, Софья Леопольдовна все равно путалась, хваталась за все подряд, складывала, потом опять вытаскивала из чемодана, бралась за другое. Но не растерянность или несобранность были причинами столь не свойственного ей поведения. Ей мешал телефон, который звонил с периодичностью раз в двадцать минут, Софья Леопольдовна была вынуждена говорить одни и те же слова, вздыхать и призывать собеседника к спокойствию. Наконец, она не выдержала, сгребла вещи, лежащие на диване, сбросила их на пол, потом уселась, облокотившись на подушки, и прокричала:
– Аня, ты взрослая женщина! Ты не должна цепляться за мать. У тебя муж, семья. Что ты держишься за меня, как за коромысло! Ты должна обустраивать свою жизнь. Хайнрих хороший, заботливый, а ты словно и не замужем! И потом, нам троим тесно. Я лишняя там. И это чувствую. Как ты сама не можешь понять? Вы ведь ни дня не жили самостоятельно. Это неправильно! У тебя должен быть дом. И у меня должен быть дом. Я все время думала, что ты меня жалеешь, что боишься моего одиночества. Но нет. Аня, ты не хочешь самостоятельной жизни. Ты прячешься от нее. А муж вскоре устанет от этого. Ты вообще ставишь всех в неудобное положение. Я чувствую, что мешаю. Хайнрих злится, понимая, что я избегаю вас. Ты же как квашня! В какую сторону тебя толкнешь, в такую и завалишься! Нет, Аня, я остаюсь здесь. Буду жить с подругами. Это вопрос решенный. А ты… ты давай начинай жить иначе.
Софья Леопольдовна положила трубку, вздохнула и задумалась. Где она сделала ту самую ошибку, которая привела к таким результатам? Чему она не научила дочь, что не объяснила? Откуда такая слезливость, вялость, склонность к лени, слезам и чужим советам? Пожалуй, не Хайнрих был виноват, а сама Аня, которая по-прежнему держалась за мамину юбку и не желала вступать в самостоятельную взрослую жизнь. Это в свои-то двадцать два года!
История умалчивает, что сказала жена Ноя, когда увидела груженный доверху ковчег. Когда вернувшийся рано утром муж Зинаиды Алексеевны Лопахиной увидел битком набитую скарбом машину жены, он что-то пискнул. Его глубокий красивый баритон, покоривший столько женщин, куда-то юркнул, оставив вместо себя мышиный голос.
– Уезжаю, провожать не надо, записка на столе! – весело пояснила Лопахина и, еще раз наказав сыновьям следить за растительностью, выехала за ворота.
– А куда это она? – спросил отец сыновей.
– В командировку, – ответил старший.
– В Африку, – добавил младший, известный шутник.
Ольга Евгеньевна ждала подругу во дворе своего дома.
– Посмотри незаметно: там на балконе никто не стоит? – зашептала она Лопахиной, которая помогала грузить ей сумки.
– А кто там должен стоять? – поинтересовалась Зинаида Алексеевна.
– Ну, мои. Дочь, зять, – смутилась Вяземская. В ее голосе было что-то жалобное.
– Конечно, стоят. Вон они, делают вид, что прячутся, – буркнула Лопахина и мысленно попросила прощения за свою ложь. «Пусть уедет с мягкой душой», – подумала она и добавила, обращаясь к подруге: – Ты сама-то не смотри. Не надо. Держи марку, фасон и еще что там положено держать…
– Ах, Зина, я, конечно, хочу уехать, но все же так их жаль! Они такие молодые, такие еще глупые. И так старались заботиться обо мне.
– Им положено заботиться о тебе. Вот я просто мечтаю, чтобы обо мне кто-то заботился, хоть как-нибудь!
– А мальчики твои? Как же они?
– Ну, да, – смягчилась Лопахина. – Но все равно я везу весь воз.
– Ты – сильная, ты – молодец! – с какой-то завистью сказала Вяземская. – Мне так никогда не суметь. Я очень нерешительная, очень поддаюсь настроениям.
– Это и хорошо! Ты же женщина! Такая воздушная, нежная, ласковая. Ох, Лелька, ты из нас троих самая лучшая, самая настоящая! Это я тебе честно говорю, пока нас Софа не слышит. Она, сама знаешь, завистлива к чужим похвалам.
– Ну что ты, – засмущалась Ольга Евгеньевна. По ее лицу было видно, что разговор ей приятен.
– Так, а вы больше барахла взять не могли? С ума сошли! Словно на Северный полюс! Словно в Австралию уезжают, и там вдруг объявили резкое похолодание! Куда вы столько набрали!
Кнор ворчала долго – и пока пыталась запихнуть свои сумки в машину, и пока выясняла, взяли ли электрический чайник, и пока усаживалась. И даже когда уже Лопахина, резко развернувшись, выехала на трассу.
– Что у тебя случилось? – вкрадчиво и заботливо спросила Ольга Евгеньевна Софью Леопольдовну. Она подругу знала очень хорошо.
