Но здесь, Осебурува, в этой непонятной стране гор, и пустыни, и белокожих людей никто не подошел к нему. Женщины, которые проходили мимо, когда он добрался до оживленных городских кварталов, смотрели сквозь него, словно он стал невидимым. Мужчины, сидящие на стульях под уличными навесами у ресторанов, посасывающие трубки на балконах или вышедшие покурить из офисов, смотрели на него с откровенным безразличием, как смотрят на уличного попрошайку, на которого – хотя он поет и танцует лучше знаменитого музыканта, на чьи концерты люди ломятся, – никто не обращает внимания. У детей, видевших его – взрослого с заплаканным лицом, – появлялось выражение безразличного недоумения. И он шел, неся на спине бремя душевных страданий, словно сырой мешок гниющих пожитков. Он был настолько сломлен, Эгбуну, что я, его дух-хранитель, не узнавал его. Двигался он, подчиняясь не инстинкту ориентации, а скорее отчаянию. Как показал ему Тобе, мир внезапно превратился для него в поле, по которому он должен идти, за пределами которого не существует ничего.
«Куда стоить пойти?»
«Никуда».
«Что стоит делать?»
«Ничего».
Куда бы он ни поворачивался, всюду видел проблемы. Да, он и в самом деле шел мимо галантерейных магазинов и красивых зданий, но они для него не имели никакого смысла. Чем занималась эта толпа, собравшаяся вокруг пикапа, из которого доносились громкие звуки музыки, – смотрела концерт? Что делали эти молодые белые люди, одетые в оранжево-красную форму, – танцевали? Они ничего не значили. А человек, перед которым он только что прошел? Может быть, он из тех турецких солдат, которые, как сказал ему Ти Ти, составляют тридцать процентов населения страны? Мешки с песком, сваленные перед ними, танки и большие грузовики сзади. Да, это они, но ему все равно. Как насчет малых птах, которые носятся друг за дружкой и пикируют вокруг корявого дерева, покрытого уличной пылью? В другой день мой хозяин – общепризнанный почитатель крылатых существ – сильно задумался бы и попытался определить, что это за птицы. Обитают ли они только на Кипре? Агрессивные они или дружелюбные? Но теперь, погруженный в глубокую печаль, он оставался безразличен. В других обстоятельствах ему бы понравилась эта страна, как он на это и надеялся, когда Джамике впервые рассказал ему о такой возможности. Радость высыпалась из него, как конфетти, заполнив блестками темные пространства его души. Но теперь ему пришло в голову, что та беспечная вспышка радости была первопричиной его гибели.
Гаганаогву, я смотрел на все это, удивленный и лишенный дара речи из-за моего собственного бессилия, моей неспособности помочь ему. Он теперь шел по улице, которая называлась, судя по синим табличкам, Деребойу, и, проходя мимо стеклянных витрин магазинов, он вспоминал свою птичью паству. Он помнил день, когда продал последних – последних девять желтых цыплят из его драгоценного собрания. Они были свидетелями тишины этого утра, и, к его удивлению, отсутствие кукареканья потрясло Ндали. Она сказала, что теперь его компаунд кажется заброшенным, а это усилило ее страхи: она боялась не вынести его отъезда. Остались только курочки. Мой хозяин и Ндали вместе медленно вынесли их из курятника, посадили в одну из клеток, сплетенных из пальмовых волокон. Он чувствовал, насколько велика тревога кур. Когда он сажал в клетку очередную птицу, они так громко кричали, что он несколько раз останавливался. Даже Ндали чувствовала необычность в поведении птиц.
– Что это они делают? – спросила она.
– Они знают, мамочка. Они знают, что происходит.
– Боже мой, Нонсо, правда?
Он кивнул:
– Смотри, они видели, как многих переносили в эту клетку. Так что они могут знать.
– Господи! – Она пожала плечами. – Наверное, они так плачут. – Она закрыла глаза, и он увидел, что к ним подступили слезы. – Нонсо, это так мучительно. Я сострадаю им.
Он кивнул и прикусил губу.
– Мы сажаем их в клетки и убиваем, когда нам нужно, потому что они бессильны. – Ярость в ее голосе глубоко ранила его. – Они сейчас кричат тем же криком, Нонсо. Послушай, послушай, так же они кричали, когда на них набросился ястреб.
Он, устанавливая крышку на клетку, посмотрел на Ндали. Покивал, делая вид, будто слушает ее.
– Ты слышишь? – спросила она еще громче.
– Оно так, мамочка, – сказал он и кивнул.
– Даже когда ястребы похищают их детей, что они делают? Ничего, Нонсо. Ничего. Как они защищают себя? У них нет ни сильных пальцев, ни ядовитого языка, как у змей, ни острых зубов, ни когтей! – Она встала и отошла чуть в сторону. – И когда на них нападает ястреб, что они делают? Они только кричат и плачут, Нонсо. Кричат и плачут – и все.
Она провела ладонью по ладони, словно стряхивая с них пыль.
Он снова поднял голову и увидел, что ее глаза закрыты.
– И вот как сейчас. Ты понимаешь? Почему? Потому что они
