Вышли как-то раз они с ловли на Козьмин перелесок. Жили на том месте когда-то люди, но согнали их, и попрятались они под землю, слышали не раз, как под землей плачут и воют. У странников, на то место входящих, просили дань или наказывали смертью.
Федька Михеев и товарыщи испугались злой силы того места и отказалися идти.
Степан Иванович ничего с собой не имел, кроме пойманного кречета. Шел он, туман на него плыл, удушая, деревья зорко смотрели, ветви растопырив, стал он задыхаться, ноги подкосились, а кречета крепко держал, но не выдержал. «Возьмите, ничего больше не имею». Стало тихо, смирно, деревья расступились, снег под ногами сделался теплым, ласковым.
Шел Степан, чаща кончалась, а кто-то смотрел ему в спину, оглянуться боязно, чувствовал только, что-то позади него трепещет, как будто кто-то из сетей выбраться хочет.
Вышел из чащи, а кречет вылетел за ним и сел ему покорно на кулак.
С тех пор Степана Ивановича на Двинской земле больше не видели.
Долго ли, коротко, а встретил я Степана Ивановича в Коломенском, в царской кречатне. А как он там оказался, один Бог ведает. Сказывали, что повезли они с Тимошкой Табалиным и братом его Парфёном и с другие сотоварыщи в Москву кречетов, соколов разных дивных: красных, крапчатых, серых больших – семьдесят девять птиц всего, по ямам от Архангельского города до Осиповой волости, и до Ягрыша, и до Устюга Великого, и до Тотьмы, и до Шуйского городка, и до Вологды, и до Ярославля, и до Переславля-Залесского, а оттуда до Москвы. А где ям не было, то на баркасах, а от Вологды до Москвы сухим путем, а птиц везли на подводах.
И на подводе ехала жена Степана Ивановича Марфа Мелентьевна. Не разлучались они друг от друга никогды. А как встретил ее, о том никому не рассказывал. Только раньше ловил соколов один-два, а как Марфа Мелентьевна его окрутила, изымал кречетов по двадцать штук и так их носил, что все его соколы были умны и прилежны и чернь гоняли, а говорил он с ними на каком-то странном языке, что никто понять не мог. И о том большая слава пошла. А сказывали, что тому языку научила его Марфа Мелентьевна, а ее – шептуны из иноземного народа, и сама она была той крови. Степаном помытчики брезговали, дружбу с ним не водили и жены его, Марфы Мелентьевны, боялись. И в избе у них не было ни иконы, ни поклонного креста.
А сама она говорила, что сирота, что родители от голода померли и что ее бездыханну нашел Степан Иванович, смотрел и возлюбил.
Как приехал Степан Иванович в Москву, про ловкость его рассказывали и как птицы вьются вокруг него, как заколдованные, и чем берет их, ласкою или строгостью, не знали, а только такого сокольника больше нигде и не сыщешь; показали его стольнику, а тот – верховному подьячему сокольничего пути, и взяли с его с царской милости на кречатню для береженья и кормки соколов и чегликов.
Начальный сокольник Афанасий зело был доволен, о том писал подсокольничему. «У Степана Ивановича все соколы белые, мясом говяжьим и бараньим с царского стола нателенные, а злые и до охоты голодные. Он у них днюет и ночует. А Карпунька Семенов, рядовой сокольник, делу непослушен, ленив, пьян и дурен без всякие пощады, сослан на Лену. А вместо его поставлен Степан Иванович за прилежное и безскучное хождение за государевыми ловчими птицами».
Зима выдалась особенно долгая, весны устали ждать, снег на всем лежал тяжелый, камнем на сердце, а Марфа Мелентьевна зачала в ту долгую зиму сына. Жили они безлюдно, только птицы да служилые сокольники. Марфа Мелентьевна, сама белая, яко снег, в сушило к птицам ходила, головою к ним склонялась. Кто захворал какими болезнями разными, утешала и целила, типуны на языках и раны на когтях заговаривала. Сам сокольничий знахарь к ней ходил за травами и за советами. Об том стали говорить и подсокольничему писать.
– Зиму переждем, – отвечал подсокольничий, – зимы долгие, как бы птицы царские не перемерли. Большой урон будет, а виновных сокольников плетьми бить и на цепи сажать.
А как весна пришла, разлилась вода, по полям топко, уток безчисленная много по лужам, начались охоты. Марфа Мелентьевна никуда уж не ходила, тяжко брюхо носить, распухла и занемогла, и об ней говорить забыли.
Соколы Степана высоко ходили. Как завидят добычу, вознесутся кругами на высоту и пропадут в небе, а потом вниз падают, сильными когтями уткам башку сбивают, снова взлетают и опять пропадают, ставок по семь-восемь делают, а у других соколы глупые, которые взмоют и утекут, нигде не найдешь, или кречет с добычей учнет валяться на земле, или сокол осрамится, с руки не слезал, сокольники утомляли вынашиванием. От государя за службу славную получил пять рублёв премию, и возмечтал Степан попасть в начальные.
– Чего ты еще хочешь? Спишь на белой постели и хлеб белый ешь, – утешает его Марфа Мелентьевна, ево руки целует, ноги целует, в лоб и уста целует.
Да тоскливо ему только, рогатиной в сердце тычут.
– Не печалься, я тебя крылом белым укрою.
