Замоет ему глаза, и он спит. Видит сон, как едет царь: сидит в аглицкой карете, кучера его в бархатных кафтанах и собольих шапках с перьями, по правую сторону Морозов, по левую – Одоевский. А за каретой триста стрельцов в цветных зипунах при шпагах и кованых батогах, сотники в шитых золотом бархатных ферязях, чугах, с саблями и оправными топорами, стольники, стряпчие, дворяне и всякие чиновьи люди без разбора в три ряда, стряпчий с государственным запасным возком, верховые боярыни, казначеи, карлицы и постельница, а за ними везут столовые принадлежности, шатры и палатки.
Вдруг синее озеро, на нем дикие утки плавают, а вдоль берега ходит Степан Иванович с соколом. На соколе клобучок из червчатого бархата процветивался шелками зеленым и лазоревым, репьи – серебряным, а травы цветным шелком вышитые, задерёжки золотые. Нагрудники и нахвостники тоже бархатные, шитые жемчугом, ноги в бархатных понучках, поверх обножей сильце из шелка и золота, через него плетенный из шелка и пряденого золота должник кляпкой креплен к рукавице, другой через колечко у обножей.
Царь выходит из кареты, белый зипун на солнце сверкает, глаза слепит, горлатная шапка на нем с колпаком:
– От царя и великого князя Алексея Михайловича, всея великие и малые белыя России самодержца, от нас, великого государя, милостивое слово тебе, Степан Иванович.
Степан Иванович встал на противуположную сторону, против ветра, сокола откинул, тот достиг в лету, спрашивает:
– Приказываете ли дичь гнать?
Царь дает добро.
Степан Иванович ударил ващагой по тулумбасу – утки кто куда, и сокол его добрый камнем падает и снова взлетает. Царь радуется:
– Добрый то сокол, – велит его угощать добычей, а сам ласкает, только видит Степан, что с соколом его странное творится: что не когти у него – пальцы девичьи, а царь того не видит. В страхе просыпается. Пот со лба утирает, перекрестится и дальше спит.
А Марфа Мелентьевна у птиц сидит, говорит да приговаривает: «Друже мои, сослужите службу, будьте смирненьки и добры, летите высоко, охотьтесь легко, да пусть мой Степан будет начальным сокольником, об том учинился печален».
Раз Степан Иванович с Карпунькой Крысалко исклобучевали дивного кречета Алмаза, надевали ему на глаза шапочку, воеже в темнице без зрения стал смирным и для охоты годным. Наблюдал за ними начальный сокольничий Иван Гаврилов. Четверо суток без сна держали так, носили на руке попеременно, после шапочку снимали и свежим голубиным мясом кормили. А как стал покорным, ручным, стали ево вабить, Карпунька с вабилом, в нем голубь со связанными крыльями, вабил, а Степан Иванович с вервью Алмаза на вабило напускал. А когда кречет приучился, вышли в поле без верви ево ворочать. И случилась беда: Алмаз слетел с руки и пропал. Искали по полям и лесам с Карпунькой до ночи, да так и не нашли.
Плакался ночью Степан Марфе Мелентьевне, что отныне царь его проклянет, а Марфа Мелентьевна утешала: «Не печалься, соколик мой, утро вечера мудренее». А утром смотрит Степан, сидит Алмаз в колодке. Только ножка одна сломана, но скоро заживет. Марфа Мелентьевна подле кречета, ласкает его и заговаривает. После дома плачет, живот свой оглаживает, о ребеночке страшится. Как Степан ни допытывался, не сказала ему ничего Марфа Мелентьевна.
В августе похолодело, дожди зарядили, соколы с сокольниками заскучали, и в ту пору тоскливую сын их родился, назвали Григорием. Степан Иванович на сына посмотрел и загрустил: одна ножка короче другой. Вспомнил тут Степан Алмаза, да поздно было, только вздохнул: «Эх, не быть тебе, Григорий, сокольничим». А Григорий был еще мал, чтобы в сокольники хотеть. Степан Иванович сам был богатырского роста, красотой и силой исполненный, и лицо слезами омывал, что сын его родился болезный и худой.
Степан Иванович сына к птицам не приучал, да и сам Григорий не только же птиц никаких не любил, но и боялся, снились ему страшные сны, видел он много соколов над головой, бежал от них и не мог убежать, мешала нога.
Марфа Мелентьевна ничем сына не утруждала, целыми днями сидел он на берегу реки, смотрел на облака, то низкие, то высокие, то по воде, то по небу плывшие, за одним стояло солнце, за другим деревья, город, церковь, одну птицу-облачницу высмотрел с павлиньим хвостом, а в иной день казалось, что все небо устлано перышками, и мечтал Григорий в том городе жить, за облаками ходить, на тех птиц смотреть. А Марфа Мелентьевна его по голове гладила и приговаривала: «Бог большой, сокол большой, а ты, Григорюшко, маленький».
Так и рос Григорий хромым дурачком, собою невидный, хилый, роста малого, за облаками бегал.
