После того начался большой переполох, Афанасий Митрохин старался свое участие в том деле скрыть, но дознались и сослали его в Белоозеро, а Степан Иваныч был разжалован, плетьми бит и отправлен с Настасьей на Двинскую землю.
Многое из того Степан Иваныч уже не помнит: как в мире жил, как ловчих птиц ловил, как Марфа Мелентьевна белу косу распускала и песню пела. Как в водах с Настасьей бродили, через волоки волочилися, на барке плыли, на нартах ехали, траву и коренье копали, как по Белому морю плыли, как видели белух с белыми спинами, дюны песочные, глиняные берега, как Настасья занемогла, дорогой дух испустила и в смерти его не простила, до последнего корила, а он уж не любил ее больше, только жалел. Как вез в оленью шкуру завернутого их сына, к кончине приготовившегося, к груди прижимал, зело жалко. Тот ротиком титьку материнскую искал. Как вышел, сам того не ведая, к Козьмину перелеску. Тихо, спокойно вокруг. Думал Степан, что делать. Покрестил ребенка, так и не названного, и на снегу меж деревьев оставил: «На тебе, Марфа Мелентьевна, за Григория». Идет и слышит шаги, неровные, припадающие, кто-то догнать его хочет, а не может. Обернулся – никого. Тихо. Вышел из рощи с нагой душой. Жить нечем. Как слышит, плачет кто. Назад пошел, видит: лежит сверток невзятый, а из него кричит младенчик его, надрывается, больше, крепче, розовый, здоровый, Степана узнал, загулил, за нос хватает, а в ногах лежит соколиное яйцо.
Поклонился Степан до земли и вышел. А куда пошел – того уже не ведаем. А кто в эту сказку не верит – пусть на себе проверит.
Зимой жизнь наша протекает почти незримо. Сиди и смотри в окно. А за окном что же? Ничего. Белым-бело. Снега завалили дома – под склонами по крышу. Река замерзла по самые грудки. Стоят корабли и лодки, погрузив брюхи в ледяную пучину.
Наденем шерстяные поддевки, приладим коньки – и на лед. Иные парами, иные сцепились в повозки. Я же один. Есть среди нас и особенные умельцы, те и в ночи несутся, словно дьяволы. Мы же с пешней перебираемся, ибо непрочны воды, можно завертеться и сгинуть. Нельзя сказать, что жизнь дорога мне, но все же пусть сменщица ее погодит. Пешней ее в шею!
Так до вечера тешимся. А замерзнет кто, в трактир пожалует. Женщины тоже не брезгуют. Горит огонь в печурке, словно цветок в каком саду ледяном, мы греемся – кто поодаль, а кто близко. Но не только огонь нас согревает. Есть и пожарче средства.
Лошади по льду научены не хуже, чем люди. Звенят колокольчиками. Везут ивовые корзины и повозки, груженные детьми да бабами сверх продовольствия. На базар едут. А некоторые бабы тут в прорубях белье полощут.
Я вот одну из них люблю. Да всё без толку. Муж у нее из охотников.
Не то же летом. Не то. Кутерьма. Но прежде потехи – дело. В июне подвизаюсь в стрижке овец и баранов, коих у нас в изобилии. Руно кладем в корзины и моем во многих водах, не брезгая и мочой. Запахи стоят над рекой тяжелые, но носы не отворачиваем, от многих из нас пахнет не слаще, зазноба моя одна благовониями своими вонь перебивает. К устью ее носом хочу припасть. Понежить камвольное тело свое на ее шелковом.
Суровьё промываем в теплой мыльной воде. То уже наслаждение, бабская забава. После сушим. Висят шерсти на жердях, словно сброшенное оперение райских птиц.
Потом уж и детишки к труду приступают. Сам-то я бездетен и о том не жалею, но ослабит иной раз тоска и умиление. Хочется приласкать дитятю. Одному словчил ивовый прутик. И вот, с ребятней сообща, выколачивают овечий дух вон, пока весь не выгонят.
Напоследок бабы чешут щетками и гребнями, мотают, сушат, сволайчивают, ворсуют, но до того уж нет мне дела.
А осенью… Оранжевые сумерки, коровы рядами, толстобрюхие, толстозадые, блестят, словно жирные сливки в кофе. Идет пастух в соломенной шляпе с опущенными полями, со шнуром вокруг тульи, гонит стада. И грусть такая предзимняя, тяжелая облапит душу. Но выпадет снег – и обновится душа белизной его и возблагодарит Творца за творения его.
Не скажу, что наша жизнь провинциальна, но новости доходят до нас плохо. Повсеместно недовольны испанцами. Вильгельм Оранский отказался повиноваться дону Хуану. А по мелочи – тот умер, а тот еще жив. Вот, пожалуй, и всё. Мыловары варят мыло, солевары выпаривают соль, моют и красят шкуры красильщики, ткачи ткут, белильщики белят, охотники охотятся, мясники разделывают туши. Ну я уж повторяюсь. Есть сапожник, цирюльник, портной, рыбак, скорняки и вышивальщицы. Попадаются иногда живописцы, но реже. Среди нас живет один такой. А в иных краях много их развелось, как собак нерезаных.
Деревня наша вся на обозрении. Улиц в ней не то что в городе. В городе наблюдается изобилие маршрутов: Зеркальная улица, Лисья улица, улица Шерстянщиков, Вышивальщиков, Мебельщиков, Бочаров, Плотников, Трубочистов. Занимай любую. У нас же скудно: улица Холмов, Рыбачья да церковь Святой Агаты. Вот и все окрестности.
Маленькие домики с черными или зелеными воротами, деревянные или каменные мосты сцеплены с каналами в брачный союз.
